Страница 113 из 166
– Еще ходят слухи о какой-то женщине. Говорят, у него была любовница в Удуне.
– Он же был посыльным, наверняка обзавелся подружками в доброй половине городов Хайема.
– Нет, – покачал головой захмелевший торговец, – нет, тут можно даже не сомневаться. Люди из Дома Сиянти все как один говорят, что он завел любовницу в Удуне, а насчет других даже не думал. Говорят, любил ее больше жизни. А она взяла и ушла к другому. Вот он и обозлился. Любовь, она как молоко – скисает, попьешь, и… худо делается.
– Гости дорогие, – обратилась хозяйка зычным голосом, который мог пресечь любой разговор, – уже поздно, а мне тут еще прибираться. Так что прошу, идите-ка спать. А с утра пораньше я накормлю всех свежим хлебом с медом.
Постояльцы допили вино, пригоршнями доели сушеную вишню и крошки свежего сыра и разошлись по своим комнатам.
Ота спустился по внутренней лестнице в соседствующую с хлевом для коз конюшню, а уже оттуда вышел через боковую дверь в темный двор. Тело ломило так, будто он пробежал большую дистанцию.
Киян. Киян и ее постоялый двор, который она унаследовала от отца. Старик Мани.
Это из-за Оты на них натравили цепных псов. Конечно, он не желал им зла, но кто станет думать об этом, когда их найдут его братья? Во всем, что случится с близкими ему людьми, виноват будет только он один.
Ота отыскал взглядом высокое дерево, сел и, прислонившись к стволу, стал смотреть на звезды над горизонтом.
Холодный воздух не давал расслабиться, зима с этих земель не уходила – чуть ослабевала, давая отметиться лету, но никогда не исчезала совсем.
Написать Киян? Предупредить? Но письмо не успеет. Обратная дорога в Мати – это десять дней пешим ходом, до Сетани еще шесть, а братья уже отправили своих людей на юг.
Можно обратиться к Амииту Фоссу, упросить старого распорядителя взять Киян под защиту. Но и это послание опоздает.
От бессилия скрутило кишки, отчаяние было таким сильным, что не могло найти выхода в слезах. Женщина, которую он любит больше жизни, погибнет только потому что он – это он.
Ота вспомнил себя мальчишку. Вспомнил, как уходил из школы по заснеженным Западным землям. Вспомнил, как боялся и как закипал от злости на поэтов, жестоко обращавшихся с маленькими учениками, на родителей, выславших из дома своих сыновей, и вообще на весь мир, который был так несправедлив к этим детям.
Самонадеянный, заносчивый глупец. Юный и одинокий.
Следовало принять предложение дая-кво и стать поэтом. Он мог бы пленить андата, а в случае неудачи заплатить за попытку собственной жизнью. И тогда Киян не встретила бы его, а значит, сейчас ей бы ничто не угрожало.
Расплата неминуема, но ты пока не отдал свою цену, и у тебя еще есть время.
Эта мысль была настолько ясной, будто чей-то голос четко озвучил ее в голове.
До Мати десять дней пешком, но верхом можно добраться и за четыре с половиной. Если он привлечет все внимание к Мати, у Киян появится шанс избежать последствий содеянного им. Да и кто станет ее преследовать, если охота на него закончится?
Он хоть сейчас может увести лошадь из конюшни. В конце концов, если все считают его выскочкой, отравителем и обозленным брошенным любовником, почему бы не стать еще и конокрадом?
Ота прикрыл глаза, из груди вырвался лающий смех.
«Ты всего в жизни добился своими уходами».
Это сказала женщина, с которой он был настолько близок, что готовился связать с ней жизнь, хотя и не любил ее, а она не любила его.
«Что ж, Мадж, возможно, в этот раз я проиграю».
Пламя ночной свечи опустилось ниже средней метки. За окном пели сверчки. В какой-то момент вечера тонкий сетчатый полог над кроватью был сорван, и без него комната стала словно выставлена напоказ.
Семай ощущал присутствие андата где-то на задворках разума, но по-настоящему его осознавать просто не было сил. Он пребывал на верху блаженства и не хотел ни о чем думать. Все потом… Концентрация внимания и твердость духа никуда не денутся.
Идаан провела кончиками пальцев по его груди. Щекотно. Он взял ее за руку. Идаан вздохнула и прижалась к нему. Ее волосы пахли розами.
– Почему вас называют поэтами? – спросила она.
– Это старый термин, им стали пользоваться еще во времена Империи, – ответил Семай. – Поэт и пленение. Пленение андата – это то, чему посвящает себя поэт.
– А андаты, значит, стихи?
Глаза у Идаан были очень темными, почти как у животных. Семай посмотрел на ее губы. Слишком полные для девицы из благородной семьи. Теперь, когда помада стерлась, Семай понял, что Идай с помощью косметики делает их у́же.
Он приподнял голову и снова ее поцеловал, только на этот раз нежно и недолго, потому что его губы за ночь до боли устали от страстных поцелуев. И снова откинулся на подушки.
– Андаты, они… Пленение андата – это как идеальное описание чего-то. Ты что-то понимаешь и расширяешь это понимание… Кажется, я плохо объясняю. Тебе приходилось переводить письмо? Ну, это когда берешь текст на одном из хайатских языков и пытаешься передать то, что там написано, на языке Западных земель или Восточных островов.
– Нет, – ответила Идаан. – Но однажды домашний учитель задал мне перевести на выбор любой текст времен Империи.
Семай закрыл глаза. Его снова клонило в сон, но он не хотел упустить восхитительный миг и постарался взбодриться.
– Да, это похоже. Когда переводишь, постоянно приходится делать выбор. Например, слово «тильфа» означает «брать», «давать» или «обменивать». И ты выбираешь самый подходящий вариант, в зависимости от того, как это слово использовано в исходном тексте. Вот почему ни письмо, ни стихотворение не могут иметь одного абсолютного варианта перевода. Об одном и том же можно сказать тысячей разных способов. Процесс пленения андата – это попытка описать его, описать саму мысль о нем. И если получается идеально, твое описание обретает форму, которая обладает волей и свободой волеизъявления. Это как перевести договор с гальтами с их языка так, чтобы отразить и сделать понятными все нюансы торговой сделки.
– Но сделать это можно тысячей способов? – уточнила Идаан.
– Вообще-то, способов сделать это идеально совсем немного. И если пленение не задастся… Дело в том, что существование для андата противоестественно. Поэт допустит неточность или оставит неопределенность, андат воспользуется этим и ускользнет, как в щель, и тогда поэта ждет расплата. Обычно это смерть, причем довольно жуткая. А понять и описать, что есть андат, – дело очень тонкое. Вот взять хотя бы Размягченного Камня. Когда говоришь «камень», что ты имеешь в виду? Железо получают из камня, значит оно – камень? Песок состоит из крохотных камешков, он тоже камень? Кости тверды как камень… Но достаточно ли они схожи, чтобы обозначать их одним словом? Все нюансы надо сбалансировать, в противном случае пленение не состоится. К счастью, в Империи создали формальные грамматики, и они очень точные.
– И ты даешь описание этому существу…
– А потом до самой смерти удерживаешь его у себя в голове. Вот только эта мысль способна думать в ответ, что порой очень утомительно.
– И тебя это не злит? – спросила Идаан.
В ее интонации что-то изменилось, и Семай открыл глаза. Идаан с непроницаемым лицом смотрела как будто сквозь него.
– Не понимаю, о чем ты, – сказал Семай.
– Ты должен терпеть его присутствие всю жизнь. Никогда не жалел о своем призвании?
– Нет. Правда никогда. Работа непростая, но она мне нравится. И поэту легче знакомиться с интересными женщинами.
Идаан холодно посмотрела на него и сразу отвела глаза.
– Завидую. – Она села на кровати и выудила из груды одежды на полу свой халат. – На утро у меня встречи назначены, надо хорошо выглядеть, так что лучше я пойду к себе.