Страница 95 из 133
— Я тебя услышала, — рычу я. И это правда. Согласие для него — не разовый ритуал. Он постоянно просит его, словно знает все способы, которым меня учили не давать согласия.
Мы снова погружаемся в гул. Квартет переключился на что-то более легкое; официанты, словно танцоры, расхаживают по мраморной поверхности; группа спонсоров вежливо аплодирует, пока Колдуэлл произносит что-то самодовольное в микрофон. Свет люстры слепит мне глаза. Я делаю один вдох, потом другой, затем поднимаю подбородок и провожу рукой по руке Кассиана.
Глава 41 – Кассиан
Мне всегда нравилась эта комната за ту иллюзию, которую она создает.
Из сада это выглядит как тихая библиотека с длинным столом и видом на лужайки; для любого, кто находится внутри, это настоящий плавильный котел. С трех сторон — стекло, приглушенная пленка на стеклах сглаживает отражения. Гудение потолочного дефлектора не дает голосам разноситься. Стол достаточно большой для восьми человек, но за ним никогда не сидят больше четырех. Стена за моим креслом — это живая трансляция: двенадцать маленьких квадратов из убежищ по всей стране, звук выключен, движение подсвечено зеленым; ниже — бегущая строка с заметками по делам и флажками безопасности. В дальнем конце — графин с кофе, который всегда остывает, потому что все стараются выглядеть так, будто он им не нужен.
Я стою, сняв куртку и закатав рукава, пока доктор Наварро рассказывает об инциденте, произошедшем во время ночной смены на прибрежном участке. Она невысокая и проницательная, с усталостью, которая возникает от наблюдения за болью, а не от неспособности предотвратить ее.
— Воспоминание в 02:17, — говорит она, касаясь пальцем планшета. — Жительница Л. проснулась дезориентированной. Начала бить по стене. Когда Рене попыталась ее успокоить, Л. тоже ударилась. Она попала — разбила губу. Мы ее обездвижили и отвели в сенсорную комнату. Она пришла в себя в 02:41. После первых тридцати секунд она ничего не помнит.
— Лекарства? — спрашиваю я.
— Предложили. Отказалась. Мы не настаивали.
— Хорошо, — говорю я. — Нельзя успокаивать грозу только потому, что она громкая. — Я поворачиваюсь к начальнику службы безопасности слева от меня: — Что показали камеры?
Рейд постукивает по планшету.
— Никаких внешних раздражителей. Никакого нарушения периметра. Просто неудачная ночь, и у нас был новый волонтер, который наблюдал за работой и растерялся.
Я смотрю на личное дело волонтера. На фотографии — добродушный аспирант, который выполнил все требования на бумаге и, очевидно, еще не понял, что бумага — плохой показатель готовности к ночным испытаниям.
— Уберите его с площадки на две недели, — говорю я Рейду. — Обеспечьте ему дневной график. Он может вернуться к ночному режиму, если Наварро разрешит.
— Принято.
— А Рене? — спрашиваю я, снова поворачиваясь к Наварро.
— Швы, — сухо замечает она. — С ней все будет в порядке. Ей скорее стыдно, чем больно.
— Пусть она сегодня днем посидит с Л., — говорю я. — Пусть она увидит ее целиком. Никакого чувства вины за то, чего она не помнит. Мы здесь, чтобы помогать, а не наказывать. Если кто-то хочет мести, пусть идет работать в политику.
Наступила секундная тишина. У Наварро дернулись губы. Рейд не улыбается на работе.
Мы продвигаемся по повестке дня. Я мог бы заниматься этим часами, и часто так и делаю. Мы обсуждаем бюджеты — два гранта одобрены, один застрял из-за формулировок комитета, которые выглядят так, будто сотрудники Колдуэлла передавали друг другу ручку. Мы обсуждаем последний запрос медицинского совета на аудит, и я диктую ответ в тоне, который я использую для учреждений, путающих надзор с театральностью. Мы говорим о пропавшем волонтере на западе — том, кто перестал выходить на связь, это не новая история, и никогда не бывает легкой. Мы обсуждаем накопившиеся проверки; я утверждаю сверхурочную работу. Мы обсуждаем пилотное терапевтическое крыло, которое нужно построить до зимы, потому что количество поступающих увеличилось, и спальные веранды не подойдут, когда океан изменится.
Пока Наварро объясняет новый протокол арт-терапии, мой взгляд на мгновение останавливается на стекле. В дальнем углу влажные листья сада светятся зеленым в лучах утреннего солнца. Мое отражение — словно призрак над электронными таблицами. Где-то в коридоре кто-то смеется — житель, на минуту забывший, что забывчивость опасна. Мой телефон дважды вибрирует на столе — подтверждение завтрака для спонсоров — затем еще раз, воспроизводя автоматически записанный отрывок из выступления Колдуэлла прошлой ночью. Я не смотрю на него. Я знаю, что он сказал. Я стоял там, пока он говорил мне что-то подобное. Я смотрел на него с улыбкой в камеру, пока втыкал нож ему в ребра, и он его не найдет, пока заголовки газет не сделают это слишком поздно.
Я концентрирую свое внимание на главном. Работа — это мой способ саморегуляции. После целой жизни, посвященной умению расставлять приоритеты, вы не остановитесь только потому, что люстра осветила вам лицо, а сенатор попытался выставить вас злодеем в баре.
— Как обстоят дела с переселением молодежи? — спрашиваю я.
Наварро бросает взгляд на Рейда, который уже открыл карту.
— Расписание движения поездов по расписанию, — говорит Рейд. — Камеры на станциях не перекрываются. На последнем отрезке пути мы используем церковный микроавтобус. Он невидим и некрасив, но движется.
— Некрасивое не крадут, — говорю я. — Убедитесь, что у них в бардачке готов набор для записи — два телефона, три карты, наличные, рукописные инструкции. Никаких QR-кодов. Никаких предположений о принтерах.
Рейд кивает.
— Уже сделано.
— Хорошо, — говорю я. — Дальше.
Мы работаем еще двадцать минут, достаточно долго, чтобы кофе из наполненного надеждой превратился в смиренный. Я не сижу. Организм ведет себя лучше, если чувствует, что у него есть задача.
Когда мы закончили, я поблагодарил Наварро и сказал ей лечь отдохнуть на час. Она улыбнулась без всякого юмора.
— Да, папа, — сказала она.
— Не называй меня так перед советом директоров, — говорю я, и на этот раз она смеется, потому что знает, что мне все равно, что думает совет, главное, чтобы мы выполняли свою работу.
Она и Рейд собирают свои планшеты. Дверь в конце комнаты тихо скрипит. Сквозь стекло я вижу ее раньше, чем кто-либо из них: волосы небрежно собраны так, что это подорвало бы самооценку стилиста, пиджак поверх моей рубашки, рукава которой закатаны на предплечьях. Если знать, куда смотреть, можно увидеть следы вчерашней помады, а я всегда знаю. Инстинктивно моя грудь делает тот самый короткий вдох, который бывает, когда дверь в комнату, в которой ты хотел бы оказаться, открывается, и никто, кроме тебя, этого не видит.
Она не стучит. Она толкает дверь ладонью и входит, как будто это ее дом. Я не уверен, что именно вызывает у меня такое жжение — гордость или проблема. Скорее всего, и то, и другое.
— Доктор Наварро, — вежливо произносит она, словно никогда не видела, как эта женщина встает на колени перед мальчиком и учит его дышать в конце света.
— Аврора, — нейтрально говорит Наварро. Взгляд Рейда скользит по моим глазам, он не произносит вопроса вслух. Я склоняю подбородок к двери. Они оба читают меня как служебную записку и не торопясь выходят, потому что в этом здании ничего такого, что выглядело бы как паника на камеру, не происходит.
Аврора не двигается, пока дверь не закрывается. Она смотрит на стол. Она смотрит на ширмы. Она смотрит на меня. Воздух приобретает оттенок затаенного дыхания в коридоре, где противопожарные двери уже закрыты.