Страница 75 из 133
— Тебе здесь не место, — говорит он. Его голос звучит тише, чем за ужином. У меня сердце замирает.
— Мне надоело, что меня постоянно вызывают, — говорю я, тихо, но не слишком деликатно закрывая дверь. — Если чему-то суждено случиться, то случится на моих условиях.
Он встает, не отодвигая стул. Он не идет прямо на меня. Он обходит стол сбоку, как человек, которому пришлось научиться не пугать других. Он останавливается, когда расстояние между нами составляет два шага и нужно принять решение.
— На твоих условиях, — повторяет он без сарказма. — Озвучь их.
— Я пришел к тебе, — говорю я, потому что не хочу усложнять ситуацию, пока не проясню все.
Выражение его лица меняется, словно едва уловимое расслабление плеч хирурга перед разрезом. Он делает один из двух шагов. Комната становится меньше, но стены при этом не двигаются.
— Ты пришла ко мне, — вторит он, словно подтверждая слова фразой, чтобы ни один из нас не мог неправильно истолковать следующий ход.
Он ждет.
— Я не хочу, чтобы ко мне относились как к предмету, — утверждаю я. — Я хочу, чтобы ко мне относились как к личности.
— Понял, — говорит он, и я ему верю, потому что мое тело тоже ему верит.
Я отступаю назад, пока мой позвоночник не упирается в холодную стену. Это глупое утешение. Оно подсказывает мне, как далеко я могу зайти в одном направлении. Он подходит достаточно близко, чтобы воздух между нами стал теплым. Шум дождя настолько сильный, что я уже чувствую его в горле.
Он целует меня так, словно то, что остановило его за ужином, научило его чему-то суровому, с чего начать — с голода, а не с колебания. Мои губы приоткрываются, жаждая вторжения его языка, его вкус словно дым, и наконец-то трескается сдерживание. Мои руки поднимаются, словно им больше некуда деваться, кроме него, пальцы впиваются в его плечи, теплые и твердые под тонкой хлопчатобумажной рубашкой. Шрам под ней — рваная диагональ под кончиками пальцев, тот самый склон, который я помню со спортзала, грубый и выпуклый, как карта старого насилия. Его мокрые от дождя волосы холодными каплями падают мне на ключицу, смешиваясь с теплом его кожи, и от него исходит запах кедра — древесный, острый, с оттенком мускуса от того ада, через который он прошел, чтобы добраться сюда.
Он углубляет поцелуй, надавливая так сильно, что у меня подкашиваются колени, шепчет грязные обещания, которые мой голос еще не может воспринять, а тело уже кричит о большем. Одна из его рук скользит от моей челюсти к плечу, мозоли слегка царапают, вызывая искры по всему телу.
Пояс халата ослабевает там, где и так был кое-как завязан, и он тихо, но целенаправленно просовывает большой палец под край, его взгляд устремлен в мои глаза, словно он бросает мне вызов. Халат подчиняется силе тяжести, которую ему не нужно было насильно прилагать — он сползает до локтей и висит там, запутанный комок шелка, обнажая мою кожу, испачканную краской, полосы синего и черного от холста, который я оставила раньше, теперь размазаны под его взглядом. Это освобождает больше места для его рук, этих хирургически точных пальцев, и меньше места для меня, чтобы притворяться, что я не хочу, чтобы они были повсюду, оставляя синяки, завладевая мной.
— Скажи мне остановиться, — шепчет он мне в губы, его голос — низкое рычание, которое сотрясает мою грудь. Это не отказ. Это проверка, грубая и настоящая, его дыхание обжигает мои губы.
— Нет, — отвечаю я, и слышу, как это слово вырывается из меня, словно приказ, а не мольба, втягивающая его еще глубже в бурю, которую я сама же и запустила, появившись у его двери.
Его руки находят мои запястья, сжимая их с той болезненной силой, которая пронизывает меня волной власти, поднимая их над головой, словно художник, точно намечающий линию там, где ей положено быть, неподвижно. Холод стены касается моих костяшек пальцев, шершавая штукатурка прижимается к коже, и мои пальцы впиваются в нее, ногти царапают, когда я выгибаюсь навстречу ему.
Его сдержанность была предельной, хватка — как у железа, но она уравновешивалась тихим шепотом его голоса, спокойствием медика, пронизывающим голод, напоминая мне, что я могу разрушить его одним словом.
Его губы отрываются от моих, оставляя за собой огненный след на челюсти до нежного места под ухом, зубы касаются ровно настолько, чтобы я ахнула — к черту клише, этот звук все равно вырывается из меня. Он не оставляет следов, когда впервые касается моей кожи зубами; он ждет, зависая в воздухе, пока мое дыхание не перехватит, а затем кусает сильнее, и жжение перерастает в жар, который разливается внизу живота. Я слышу звук, которого не издавала годами — гортанный стон, эхом отражающийся от стен, — и мне требуется секунда, чтобы принять его как свой собственный, необработанный и нефильтрованный.
— Вот так, — шепчет он, его голос, словно бархатная хрипотца, касается моего пульса, и он просовывает руку под мое левое запястье, ослабляя давление, чтобы убедиться, что я не прижимаюсь к стене до крови, чтобы у меня не осталось лишних синяков под его присмотром. Это в нем врач, эта осторожность, и меня должно раздражать, что это переключает тумблер, заставляя мою вагину сжиматься от желания. Но этого не происходит. Меня захлестывает жар, колени подкашиваются, бедра дрожат.
Он мгновенно это замечает, основание его ладони крепко прижимается к моему бедру, поправка столь же точная, как и любая, которую он делал в клинике, он без извинений поддерживает меня, его хватка оставляет синяк. Достаточно, чтобы это заметить, но это уравновешивалось тихим гулом его голоса у меня в ухе:
— Я тебя поймал.
— Смотри на меня, — говорю я ровным голосом, несмотря на боль, потому что хочу увидеть, чего ему это стоит — как рушится самообладание, как вырывается наружу голод.
Он поднимает голову, и наши взгляды встречаются. Его зрачки расширены, темнее, чем того требует тусклый свет, и поглощают радужки. Мышца вдоль челюсти дергается один раз, потом второй, а затем замирает, дыхание прерывистое. Он не притворяется, что это что-то другое, кроме того, что есть на самом деле — необузданная потребность, обмен властью, без всякой ерунды.
Я обхватываю его бедро одной ногой, впиваясь пяткой в заднюю часть колена, и притягиваю его ближе. Он без труда подхватывает мой вес, его тело — стена жара и мускулов, и халат сползает ниже, образуя складку на моей талии, словно я сдаюсь.
Молния на черном платье наконец-то расстегивается с едва слышным звуком, металлическим шорохом, похожим на вздох облегчения, и его рука оказывается там, сначала крепко сжимая ткань, затем скользя под нее, становясь теплее и увереннее, пальцы обводят край моих кружевных трусиков, прежде чем отодвинуть их в сторону. Я больше не слышу, как за окном барабанит дождь, потому что кровь в ушах — это неумолимый барабан, заглушающий все, кроме скользкого звука его прикосновения и моего собственного прерывистого дыхания.
Он всегда использовал свои руки так, словно хотел кого-то спасти — точно, спасая жизнь; теперь же он использует их так, словно хочет испортить мне жизнь, не извиняясь за причиненный ущерб. Он исследует меня ладонями, грубыми и непреклонными, а рот и зубы покусывают ключицу, язык смягчает боль, словно запоминает маршрут, который изучал по выцветшим картам и только сейчас получил разрешение ходить.
Запах кедра усиливается по мере его приближения, его тело излучает тепло. Когда он снова сжимает мои запястья одной рукой, с такой силой, что завтра могут остаться синяки, я говорю «да», не дожидаясь вопроса, мой голос звучит как требование. Он отпускает одно запястье, чтобы коснуться меня глубже, пальцы скользят в мою влажное лоно, изгибаясь как надо, моя освобожденная рука ложится ему на плечо, пальцы впиваются в мышцы, которые напрягаются под ногтями, крича: «Я здесь, я жива в этот момент».