Страница 121 из 133
Затем его рот прижимается ко мне, пожирая меня целиком — язык плотно прижат к моим складкам, жадно облизывая мою влажность, мой вкус смешивается с металлическим привкусом краски на его губах.
Он сосет мой клитор, слегка покусывая зубами, затем успокаивая медленными круговыми движениями, раздвигая меня шире, два пальца глубоко проникают в мою вагину, грубо и быстро извиваясь, трахая меня ими, пока его рот обрабатывает меня, влажные звуки непристойны, наполняя студию, как грязная симфония.
Я извиваюсь на холсте, краска хлюпает под спиной, размазываясь по ягодицам и бедрам, я вцепляюсь руками в его волосы, притягивая его ближе, наслаждение нарастает резко и неумолимо, мое тело уже дрожит.
В какой-то момент моя пятка скользит по холсту, оставляя отпечаток, который высохнет, превратившись в окаменелость, и увидит меня завтра, напоминая о том, что произошло сегодня вечером — размазанная красная дуга от моей ступни. Он задает два вопроса, которые не заслуживают того, чтобы быть такими прекрасными, какими они есть — здесь? вот так? — его голос приглушен, прижатый к моей вагине, горячее дыхание на моей влажной коже, и каждый раз ответ — да или пожалуйста, или его имя падает, как монетка в фонтан, вырываясь наружу, когда он доводит меня до предела.
Наконец, он поднимается надо мной, его член твердый и напряженный, предсеменная жидкость выступает на кончике, когда он освобождается, краска с его рук размазывается по стволу, когда он делает один грубый толчок. Он берет меня— грубо, страстно, неистово — вбиваясь в меня одним жестоким движением, заполняя мою вагину до самого конца, растяжение обжигает, когда мои стенки сжимаются вокруг него, скользкие от краски тела шлепаются друг о друга с каждым движением его бедер.
Его руки обхватывают мои бедра, пальцы оставляют красочные отпечатки, он притягивает меня к себе сильнее, глубже, пол под нами твердый, холст слегка сминается и рвется под тяжестью. Я провожу ногтями по его спине, рисуя красные линии на краске на его коже, наше дыхание смешивается в прерывистом дыхании, пот и пигменты смешиваются в зернистую пасту, которая оставляет разводы на нас обоих.
Он безжалостно трахает меня, прижимаясь губами к моим, пробуя на вкус меня, краску, нас — пока все не лопается, мой оргазм не проносится сквозь меня, как буря, вагина пульсирует вокруг его члена, выжимая из него все соки, пока он следует за мной с гортанным стоном, изливаясь горячим и глубоким образом внутрь меня, наши тела дрожат, испачканные краской с головы до ног, испорченный шедевр на полу студии.
Где-то в городе внезапно завыла сирена. Из вентиляционных отверстий здания доносился свист. Мы находимся внутри всего этого и под ним, как нижний уровень этого места, которое я сегодня видела, и которое оказалось светом и комнатами, где звук не причиняет боли, и садом, где мальчики сажают базилик под искусственным небом, пока он не вырастет настоящим. Сегодня вечером мое тело узнало кое-что, о чем я и не подозревала: что рукопожатие может быть выходом, а не ловушкой; что потребность не так уж мала, когда человек, в котором вы нуждаетесь, встречает вас с чистыми руками, а затем охотно раскрашивает их в цвет ваших.
Я слышу не столько звук, который издаю в конце, сколько чувствую, как он вырывается из моего горла и оседает где-то в нем. Его рот касается моей челюсти, затем щеки, затем уха. Когда он позже делает вдох, вся комната замирает и выдыхается вместе с ним, словно лампочка, панели и воздух ждали момента, чтобы выдохнуть.
Затем наступает тишина, не потому что нечего сказать, а потому что слова внутри меня замерли, готовые слушать. Кассиан переворачивается на бок и увлекает меня за собой, чтобы покрытая краской ткань не прилипла к моей спине. Он не дает мне почувствовать нож рядом с нами, куда он его положил — раздается тихий лязг, когда он достает его и отодвигает подальше, — а затем его руки оказываются на моей перевязанной ладони, он проверяет, затягивает повязку, его дыхание щекочет края марли. Моя ладонь пульсирует так, что теперь она ощущается как моя, а не чужая.
— Ты не сломлена, — говорит он, и эти слова не являются ни утверждением, ни аргументом, а скорее наблюдением, словно он — специалист по травмам и просто ставит диагноз. Спокойствие в его тоне задевает что-то под ребрами. Это не рыдание. Это нечто худшее и одновременно лучшее.
— Ты всегда говоришь это так, будто пытаешься напомнить себе об этом, — с трудом выдавливаю я из себя. Мой голос звучит устало, как будто в комнате после вечеринки, на которую ты очень хотела попасть и попала. Он не притворяется, что это не так.
— Может быть, — говорит он. — Может быть, ты…
— Спасаю тебя? — спрашиваю я, потому что эта фраза крутилась у нас в голове весь день, и я хочу взять на себя ответственность произнести ее вслух. — Я не знаю, как кого-либо спасти. Я знаю, как остаться. Я знаю, как нарисовать дверь там, где ее нет, и продолжать идти через нее, пока люди не поверят, что она куда-то ведет.
— Это гораздо полезнее, чем большинство того, что, как утверждают люди, они могут для меня сделать, — говорит он, и в его голосе слышится улыбка, которую я чувствую на виске, даже если не вижу ее.
Он помогает мне сесть. Моя спина прилипает к холсту, а затем резко отстраняется, словно очищенный фрукт. Он держит руку у основания моей шеи, пока я не перестаю покачиваться. Краска высохла на моем плече мазком, похожим на его палец. Она слегка осыпается, когда я двигаюсь. Он, не задумываясь, протягивает руку и оттирает ее большим пальцем, затем останавливается, понимая, что, возможно, стирает, а не успокаивает. Я хватаю его за запястье и прижимаю его руку обратно.
— Оставь это, — говорю я. — Мне нужны доказательства.
Он тяжело дышит, и это может быть смех.
— Ты всегда так делала, — говорит он, и я понимаю, сколько разных версий меня он встретил за последние недели: девушку, которая не отрывала глаз от своего блокнота, женщину в черном платье, которая не говорит «нет», человека, который сегодня утром сидел на полу и просил его подышать вместе с ней, пока на лестничной площадке не воцарилась тишина. Доказательства повсюду. Я вся в беспорядке, а он занимается каталогизацией, архивариус и объект с радостью меняются местами.
Наконец он поднимает руку и касается моего лица — одним большим пальцем легко проводит по скуле, оставляя полумесяц цвета там, где его кожа соприкасается с моей. След одновременно случайный и преднамеренный. Он похож на боевую раскраску. Он похож на ребенка, у которого закончилась бумага. Он похож на сегодняшний день. Холод, пробежавший по моему горлу, возвращается в другом обличье: холод от того, что тебя заметили.
— Теперь ты моя во всех цветах, — говорит он.
Это должно звучать как замок, но на самом деле это как лента на затылке, которую кто-то наконец развязал. Я могла бы ответить ему тем же: «Я не твоя, или только если я так скажу, или ты не имеешь права заявлять обо мне права публично, а потом ожидать благодарности наедине», — но спор рушится, когда я пытаюсь представить, кто я такая вне этой комнаты, вне того, что мы здесь делали, и при этом он не прижимает повязку к моей ладони, словно напоминая нам обоим, что кровь — это наименее интересная часть нашей сущности.
Я наклоняюсь вперед и прижимаю лоб к его грудине.
Глава 53 – Кассиан
Краска оставляет на мне цвета, которых не существует в природе — синий там, где ее дыхание коснулось моего запястья, красный там, где холст задел ее кожу, темно-зеленый, который никогда не покажется ни плющом, ни деньгами, пока не размажется по телу. Горячая вода обжигает мои плечи и превращает каждый оттенок в обыденный, прежде чем исчезнуть в сливе. Я упираюсь рукой в плитку и наблюдаю, как вихрь уносит нас обоих вниз по полу.