Страница 9 из 12
Глава 7. Озарение в огнях
Балкон был последним рубежом. Узкая полоска бетона с холодными металлическими перилами. Место, где я, возвышаясь над городом, мог курить и чувствовать своё мнимое превосходство — не над котами, а над самой идеей суеты, привязанностей, этой дурацкой, кишащей жизнью внизу. Здесь я был один. И это было правильно. Так и должно быть.
Сегодня я вышел сюда с одной целью: заглушить это. Это новое, отвратительное, неизвестное чувство, которое скручивало желудок и заставляло горло сжиматься. Оно не имело чёткого названия. Это была смесь стыда, ярости на самого себя и какой-то дикой, животной тоски. Никотин был проверенным, хоть и ядовитым, анестетиком.
Я закурил, затягиваясь так глубоко, что в лёгких запершило и закружилась голова. Выпускал дым медленно, клубами, в морозный, неподвижный воздух. Смотрел в темноту, но видел не огни города, а тот дурацкий, кривой смайлик на бумаге. Слышал не эхо своих криков, а тихие слова: «Ты заслуживаешь счастья».
— Нет, — немедленно, привычно парировал внутренний циник. Не заслуживаю. Я заслуживаю одиночества. Я выбрал его и выстроил его камень за камнем. Это моя крепость. Моя безопасность. Они — угроза для нее. Идиотская открытость, которая ведёт только к боли.
Но сегодня эта мысль, этот костыль, на который когда-то опирался годами, не сработала. Она не принесла обычного горьковатого утешения. Она жалила подобно заноза, которую загнали слишком глубоко и теперь та воспалилась.
Я ощущал это с почти физической ясностью: я совершил не ошибку в тактике. Совершил стратегическую катастрофу! Не тогда, когда накричал. Не тогда, когда назвал Каллисто параноиком. А тогда, много лет назад, когда впервые решил, что стены — это защита. Но я забыл спросить себя: защита от чего? И во что превращается жизнь, если единственная её цель — защищаться?
Я был узником в собственной, идеально обставленной тюрьме. И только сегодня, когда в дверь постучались, я впервые услышал звон ключей снаружи. И я… приказал уйти тому, кто их принёс.
И именно в этот момент, когда внутренняя боль достигла почти невыносимого накала, мир взорвался.
Во дворе моего же дома. Сначала — резкий, сухой хлопок запуска. Потом — тонкий, восходящий свист, режущий ночную тишину.
Я, всё ещё с сигаретой у губ, инстинктивно вздрогнул и поднял голову.
Одинокая ракета, сиротливый предвестник полночного салюта, взмыла вверх. Она тянула за собой дрожащий шлейф искр и, достигнув апогея, разорвалась.
И родился золотой павлин.
Тысячи, десятки тысяч искр, сияющих, невероятно ярких, рассыпались по чёрному бархату неба, описывая идеальную, медленно расширяющуюся сферу. Они не просто падали. Они танцевали. Каждая — крошечная, проживающая свою микроскопическую, ослепительную жизнь. Они тянулись вниз, образуя призрачные, мерцающие узоры, которые тут же таяли, уступая место новым. Это было мимолётно. Бесполезно. Глупо. И… невыразимо прекрасно.
Я замер. Сигарета так и застыла в моих лапах. Дым перестал выходить. В этот раз я не отвернулся - просто не смог. Впервые в жизни я не просто регистрировал факт «фейерверк». Я его видел. Воспринимал. Впустил внутрь.
И тогда, будто щёлкнул некий внутренний переключатель, мое восприятие мира расширилось.
Медленно, против воли, перевёл взгляд с неба на мир вокруг.
На балконе слева, в соседнем доме, распахнулась дверь, и выскочили две маленькие фигуры. Котята визжали не от страха, а от чистого, неконтролируемого восторга, тыкая лапками в небо, пытаясь поймать угасающие искры. «Смотри! Смотри! Ещё одна!»
На балконе напротив, на одном уровне с ним, стояли двое. Пожилой кот, бывший капитан, с лицом, изрезанным морщинами и ветрами. Он не смотрел на небо. Он смотрел на свою спутницу жтзни — хрупкую кошку с седой шерстью. Тот бережно, с невероятной нежностью, укутывал её в толстый клетчатый плед, поправляя его у её подбородка. Потом обнял и притянул к себе. И они, прижавшись щека к щеке, повернулись к тому месту, где разорвалась ракета. И на их мордах была одна и та же, абсолютно идентичная, тихая, мирная улыбка.
В окнах мелькали огни — не уличных фонарей, а тёплого, домашнего света. Силуэты за столом, поднятые в тосте бокалы. Танцующие тени. Мерцание гирлянд на ёлках в глубине комнат. Картины жизни. Обычной, шумной, неидеальной, совместной жизни.
Весь город, весь этот огромный, холодный мир в эту секунду замер и поднял голову. Вместе.
И я - Август. Блестящий судья. Победитель словесных баталий. Хозяин безупречного лофта с видом на всю эту суету — стоял один. На холодном бетоне. Наблюдатель. Посторонний зритель в грандиозном спектакле под названием «жизнь», для которого у меня даже не было билета.
Боль, которая кольнула в грудь, была острой, чистой и освобождающей. Это не была жалость к себе. Это было понимание, обрушившееся с ясностью судебного решения. Это было желание. Жгучее, нестерпимое, физическое желание — не просто быть с кем-то. А перестать быть одному. Перестать быть тенью за стеклом. Войти в этот тёплый, шумный, несовершенный свет.
Я посмотрел на сигарету, зажатую между пальцами. Тлеющий кончик был жалким, грязным пятном на фоне только что угасшего в небе золота. Этот ядовитый костыль был больше не нужен.
Я швырнул окурок через перила. Не с яростью. С каким-то странным, почти ритуальным отвращением. Она описала крошечную дугу и исчезла в темноте.
Я развернулся и сделал шаг. Потом ещё. И ещё один, пока лапы сами понесли меня — уже быстрее — через гостиную, мимо дивана, где лежали немые свидетели его прозрения, к прихожей. К двери. К тому месту, где несколько минут назад я совершил ошибку. Теперь у меня был шанс её исправить.