Страница 1 из 12
Глава 1. Блестящая пустота
Ледяной свет высоких окон суда падал на полированный дубовый стол, за которым восседал Судья Август. В воздухе застыло напряженное ожидание. Все взгляды — истца, ответчика, публики — были прикованы к его высокой фигуре в тёмной судейской мантии. Его морда оставалась непроницаемой, лишь острые уши слегка наклонялись вперёд, улавливая последние нюансы в речах сторон.
Дело было не самым сложным, но показательным — спор о наследстве: старый кот-библиофил завещал свою коллекцию редчайших книг не родным и близким, а городской библиотеке. Родственники оспаривали завещание, ссылаясь на старость и мимолётное слабоумие.
Я выслушал все доводы. Мой голос, когда я только заговорил, был не громким, но настолько чётким, металлическим и неоспоримым, что в зале воцарилась абсолютная тишина.
— Суд установил, — начал я, и каждое слово падало, как гиря на весы Фемиды, — что понятие «семья» в правовом поле не должно подменять собой понятие «воля». Желание оставить наследие знанию, а не крови — не признак слабоумия, а признак мудрости, выходящей за рамки инстинктов. Завещание признаётся действительным. Коллекция отходит библиотеке. Дело закрыто.
Я не ударил молотком для эффекта. Просто положил лапу на обложку дела, и этот тихий, окончательный звук был красноречивее любого стука. Мой вердикт не оставлял пространства для возражений — это была не победа одной стороны над другой, это был холодный, безупречный вывод закона, озвученный его устами.
Ответчик — седая кошка-библиотекарь — всплеснула лапами, но, встретив мой строгий взгляд, сдержала эмоции, лишь благодарно склонила голову. Истцы — стая шумных родственников — заворчали, но под его ледяным, оценивающим взглядом притихли. Я не судил их характер, я судил их доводы. И нашёл их несостоятельными.
После заседания я поплелся в свои судейские покои — они представляли собой кабинет с высокими потолками и тяжёлыми книжными шкафами. Там пахло кожей переплётов, старым деревом и лёгкой пылью. На меня накатывала усталость и груз на плечах стал более ощутим. Усталость была не физической, а той, что накапливается от постоянного взвешивания чужих судеб, от необходимости быть всегда беспристрастным островом в море страстей.
И вот, когда мне нужно было пройти через холл, меня встретила волна тёплого воздуха, смешанного с ароматами праздника: дорогого кофе, свежей выпечки в форме рыбок и лососевых канапе, сладковатого запаха хвои от огромной живой ели в холле.
Победа в очередном деле уже облетела офис. Коллеги поднимали в мою сторону бокалы.
— Август! Браво! — крикнул кто-то.
Я ответил едва заметным кивком и желал всего лишь попасть в свой кабинет, но путь перегородил Виктор, здоровяк с шерстью цвета сливок и медовыми глазами.
— Старина, ты просто гений! Я думал, что эти родственнички уже загрызут беднягу, а ты вытащил его за уши из самой их пасти! Присоединяйся к нам! Шампанское уже во льду, лосось только что прибыл, обещают фейерверк из устриц!
Я остановился. В зеркале в позолоченной раме мельком увидел своё отражение: безупречный пробор, идеально сидящий чёрный фрак с атласными лацканами, галстук. Морда — маска спокойствия. Только в уголках глаз, если приглядеться, лежала лёгкая тень усталости. Я поправил ворот, почувствовав под подушечками лап прохладу шёлка и наконец-то соизволил ответить:
— Благодарю, Виктор. Но нет. У меня есть дела.
Рядом проплыла Мелисса, элегантная бенгальская кошка, в лапах которой уже искрилось шампанское.
— Дела? — она фыркнула, и её усы задрожали от насмешки. — В новогоднюю ночь? В восемь часов вечера? Август, даже ты не настолько трудоголик!
Тогда я почувствовал, как по спине пробежал холодок раздражения. Мои когти непроизвольно впились в паркет.
— Именно, — произнёс я, вкладывая в слово всю твёрдость своего судейского тона. — Дела. Поздравляю с наступающим.
Я сделал движение к выходу, давая понять, что разговор окончен, но Виктор обменялся с Мелиссой многозначительным взглядом и покачал головой. В его голосе, обычно добродушном, прозвучала лёгкая, почти профессиональная колкость, как будто он делал заключение по мелкому, но очевидному делу:
— Ах да, дела! Ну конечно, — вздохнул Виктор. — Новый год ведь традиционно отмечается в кругу родных и близких. Или… в священной тишине кабинета, в обществе Уголовного Кодекса и процессуальных норм. Что ж, приятного вечера, коллега!
Слова «родных и близких» прозвучали как неожиданный, но точный удар по самолюбию. Они миновали все мои судейские защиты и мягко, но болезненно вонзились туда, где когда-то могло биться что-то живое. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Однако не позволил себе ни малейшей гримасы. Просто кивнул — коротко, по-деловому, вердикт вынесен, обжалованию не подлежит — и отвернулся к окну, за которым уже зажигались вечерние огни.
Я зашел в свой кабинет и дверь мягко закрылась за мной. Слышал как в коридоре затихли их шаги и смех. Тишина в кабинете стала абсолютной. Тогда я двинулся к окну и положил лапы на холодный подоконник.
Родные и близкие.
Мысль пронеслась холодной, отточенной формулировкой, будто пункт из постановления. Родственные узы часто оказываются слабее юридически заверенного завещания. Близость — понятие неопределённое, субъективное и потому ненадёжное. Одиночество — не приговор, а состояние факта. Более того — условие беспристрастности.
Я знаю, что Виктор и Мелисса были правы в своей беззлобной догадке. Никаких «дел» не существовало. Существовал регламент, от которого отклоняться я не собирался ни при каких обстоятельствах.
Это был мой устав, моя конституция частной жизни. В ней не было места для праздничных поправок. Закурил последнюю в этом рабочем году сигарету, глядя, как тёмное небо над городом начинает окрашиваться отблесками чужих гирлянд. Где-то там коты, подобные тем, чьи споры я решал, сейчас обнимались, смеялись, готовились к празднику. А Судья Август, верховный арбитр в чужих конфликтах, возвращаюсь в свою абсолютную, выверенную, одинокую тишину. Это был мой выбор. Мой приговор самому себе. И сегодня, как и всегда, он вступил в законную силу ровно в полночь.