Страница 8 из 12
Глава 6. Молчаливые подарки
Я вернулся на кухню не потому, что хотел есть, а потому что нужно было куда-то деться. Двигаться. Совершать привычные действия. Духовка тихо щёлкнула, сигнализируя, что время вышло. Я механически открыл дверцу. Оттуда ударил волной жаркий воздух, пахнувший фазаном, тимьяном и чем-то горьким — паштет пересох, превратился в тёмную, потрескавшуюся массу. Испорчен. Как и всё сегодня.
Я вылючил духовку, но не вынул сам паштет. Просто оставил дверцу открытой, позволяя теплу и запаху неудачи расползаться по стерильной кухне. Есть не хотелось. Во рту стоял вкус пепла от собственных ядовитых слов.
В ушах, поверх тиканья часов и гула холодильника, звучал хор голосов. Сначала — их смех, громкий, радостный, такой чужеродный в его прихожей. Потом — тишина. Та самая, что наступила после моего срыва. Эта тишина была страшнее любого шума. В ней звенела фальшивая нота моего собственного голоса, сорвавшегося на крик.
Они просто хотели помочь, — прошептала какая-то усталая, загнанная в самый дальний угол часть его сознания. Это был голос не судьи, а того котёнка, который когда-то ждал у окна, что кто-то придёт.
Они нарушили мои границы. — немедленно, со стальной беспристрастностью, парировала другая часть. Голос Судьи. Голос порядка и закона. Более громкий. Более привычный. Тот, что всегда побеждал.
Я уселся возле стола и уставился в окна, в котором отражалось моя собственная искажённая усталостью морда.
Последний удар в дверь. И снова — звонок. Не настойчивый перезвон, как раньше, а тихий и одиночный.
Я вздрогнул всем телом. Ярость, которую только что пытался затолкать поглубже, вскипела с новой, чудовищной силой. Она была чёрной, густой, липкой, как дёготь. Она затопила меня, вытеснив усталость, стыд, всё. Осталось только чистое, первобытное желание уничтожить источник этого звука, этого вечного, назойливого вторжения.
Я вскочил так резко и зашагал к двери — не прошёл, а именно зашагал, тяжёлыми, громкими шагами, полными смертоносного намерения. Распахнул дверь одним движением, готовый зарычать на всю эту нелепую компанию.
— Я не ясно выразился?!
Рявкнул я, но рык отдался эхом в пустом, освещённом светом коридоре, ударился о противоположную стену и вернулся к нему жалким, угасающим повтором. В миг стало стыдно. Стыдно за этот крик, за эту потерю лица даже перед пустотой.
На пороге никого не было. Только холодный сквозняк из лестничной клетки и…
Доказательства их существования.
На полу, прямо на пороге, на дорогом паркете из морёного дуба, лежали подарки.
Не брошенные в спешке. Аккуратно сложенные. Составленные в небольшую, трогательную пирамидку.
Я замер. Дыхание перехватило. Всё мое тело, ещё секунду назад напряжённое для атаки, обмякло. Медленно, будто против воли, опустил взгляд.
Там была небольшая коробка в форме параллелепипеда, тщательно, хоть и неискусно, обёрнутая в простую коричневую крафтовую бумагу и перевязанная бечёвкой. Рядом — конверт из плотной, чуть шероховатой бумаги. И ещё несколько маленьких свёртков неправильной формы, завёрнутых в цветную бумагу с детскими рисунками снежинок.
Моим первым порывом, острым и ясным, было даже не прикасаться. Захлопнуть дверь. Оттолкнуть лапой эту немую попытку диалога в коридор. Стереть этот эпизод и продолжить свой вечер так, будто ничего не произошло.
Но лапа, будто отделённая от воли, уже тянулась вниз. Я вскрыл небольшой конверт, который больше всего привлекал мое внимание. Почерк был не идеальным, но старательным.
« Мы не хотели расстраивать тебя, Август. Мы просто думали, что ты одинок, и хотели это исправить. Но мы были неправы, вломившись к тебе без спроса. Мы уходим. Но хотели оставить тебе это. Пожалуйста, хорошо проведи Новый год. Ты заслуживаешь счастья, даже если веришь в обратное.
С любовью, твои друзья.»
Внизу, в углу, был нарисован смайлик. Кривой и глупый. Вот только в груди у меня что-то болезненно сжалось. Шумно выдохнув, оторвал взгляд от бумаги и уставился в стену, пытаясь вернуть контроль.
Я отложил письмо на консоль, как улику, и взял самую большую коробку и стал раскрывать ее. Бумага шуршала под моими дрожащими лапами.
Внутри, аккуратно уложенный в тонкую папиросную бумагу, лежал костюм. Не просто костюм. Это была точная, почти мистическая копия моего судейского испорченного костюма. Тот же глубокий, благородный оттенок серого, та же ткань с едва уловимым диагональным переплетением. Идеальный крой. Безупречные строчки.
К нему была приколота записка. Почерк был корявым, детским, буквы прыгали:
«Прости за твой старый. Искал везде, так что надеюсь, подойдёт и ты будешь не в обиде на меня. Твой Бруно.»
Я прижал лапу к ткани. Она была прохладной, плотной, дорогой. Если верить своим расчетам, то на него явно ушла бы зарплата Бруно за два месяца труда. Два месяца жизни этого великана, который мастерит кривые вывески и носит бумажные рога. Отданы за… что? За искупление нечаянной вины? За возможность просто не быть врагом?
Остальные подарки были мельче и к каждому прилагалась небольшая записка: банка крепкого чая от Частицы Души («Чтобы согреться в холодные вечера»), набор перьевых ручек от Элис («Для твоих важных документов»), и даже от Каллисто — простой, но качественный точильный камень для когтей («Чтобы всегда быть острым. И в спорах тоже.»).
Я сидел на полу в прихожей и рассмаривал все эти вещи.
Они не просто купили ему подарки. Они увидели его. Они потратили на это деньги, время, мысли. А я? Я назвал их случайными прохожими. Обозвал их счастье глупостью. Выгнал, как назойливых попрошаек.
Теперь я чувстовал себя паршиво. Не просто виновато. Мелко. Жалко. Как последний подлец, получивший милость от тех, кого оскорбил.
Встал, отнёс подарки в гостиную и разложил их на диване из светлой кожи. Они лежали там, как вещественные доказательства по делу о человечности — обвинительные доказательства против меня самого.
Потом, движимый древним инстинктом раненого зверя, ищущего высоту для обзора (или для прыжка вниз), я медленно пошёл на балкон.