Страница 4 из 12
Глава 4. Крики в темноте и несправедливое обвинение
Я шёл, почти не видя дороги перед собой. Снег хрустел под лапами с каким-то обвиняющим постоянством. А что все. у было причиной? Слабость, — сурово констатировал внутренний голос. Недопустимая слабость судьи.
Я пытался заглушить это наваждение привычным мысленным упражнением: начал мысленно составлять постановление по делу о краже со взломом из рыбной лавки, которое должно было слушаться на следующей неделе. Статьи, доказательства, вероятные ходатайства защиты… Но сквозь сухой текст юридических норм проступала глупая морда Бруно и его виноватые глаза.
— Меня кто-нибудь слышит? Помогите, пожалуйста!
Крик ворвался в мое сознание, как нож в тишину. Резкий, тонкий, откровенно испуганный. Он донёсся из-за огромной, царственной ели, стоявшей в центре аллеи.
Пришлось замедлить шаг. Профессиональный ум, отточенный годами, мгновенно проанализировал ситуацию: потенциальное правонарушение, пострадавшее лицо, возможно, требующее вмешательства. Но более сильным был личный, животный импульс: Не моё дело. Пройти мимо.
Я сделал шаг вперёд, намереваясь ускориться, отделаться от этого звука. Но крик повторился. Теперь в нём звенела откровенная паника, граничащая с истерикой. И — что было хуже всего — я расслышал оброненное имя.
— Каллисто! Ну где же ты?
Каллисто. Угрюмый, вечно ощетинившийся кот, которого я знал лишь вскользь. А это означало, что тонкий, панический голос принадлежал Элис. Его подруге. Ещё одной из этой нелепой компании.
Внутренний спор длился долю секунды. Рациональная часть кричала о том, что связываться — значит снова впутаться в их хаос. Но другая часть, та самая, что заставляла меня поправлять кривые картины и удерживать шаткие лестницы, — часть, воспитанная на незыблемом принципе «закон выше личных предпочтений», — уже разворачивала моё тело.
Со вздохом, в котором смешались крайняя степень раздражения и почти физическое ощущение обречённости, я свернул с аллеи. Мой острый взгляд сразу выхватил источник проблемы: у самого основания фонаря, обвитого гирляндой, металась маленькая, пёстрая фигурка.
Под гирляндами, запутанная в проводах как ночная бабочка в безжалостной паутине, билась Элис. Маленькая, невероятно изящная кошечка пестрого окраса с небольшим и крылышками. Но сейчас её изящество было изуродовано паникой. Она вся запуталась в мерцающей гирлянде, которая все сильнее затягивалксь не только на крыльях, но и на шее. Боги! Да как она так вообще умудрилась?!
С каждым неосторожным движением путы все сильнее сдавлилали шею кошки и Элис уже начинала хрипеть от нехватки воздуха.
Я подошёл, и моя тень упала на неё. Не стал произнёсить каких-либо утешений. Мой голос прозвучал резко, отрывисто, как команда:
— Перестань дёргаться. Ты делаешь только хуже.
Элис замолкла, застыв. Её взгляд, где виднелся блеск непролитых слез, устремился на меня, не с мольбой, а с отчаянным, слепым доверием к авторитету, который вдруг появился из темноты. Я не видел в ней испуганное существо. Лишь видел проблему, которую нужно решить. Мои когти, всегда безупречно острые и ухоженные, выдвинулись. Я действовал без суеты, с холодной, хирургической точностью. Не рвал, а методично поддевал и распутывал провода, его движения были экономичны и эффективны. Чувствовал, как под шерстью вздрагивает её маленькое тело, слышал её прерывистое, свистящее дыхание. Запах её страха — сладковатый, терпкий — смешивался с запахом хвои и морозного воздуха.
Через минуту, которая показалась вечностью, петля ослабла. Элис, вздохнув с таким глубоким, счастливым облегчением, что это прозвучало как стон, выскользнула из плена и рухнула на снег.
— О, боже… благодарю тебя, — прошептала она, дрожа всем телом и отряхиваясь от падающего с веток снега. — Я..просто хотела всё здесь украсить, сделать красиво, но поскользнулась и…
— Глупо, — отрезал Август, избавляя себя от лишних объяснений. — Украшения должны быть функционально безопасны. Впредь будь осторожнее. Или обратись к тому, у кого есть соответствующие навыки.
Я уже развернулся, чтобы уйти, почувствовав, что исполнил свой долг и более не обязан здесь находиться. Вот только этот вечер не перестает меня удивлять.
Из-за выскочил тот, с кем столкнуться сейчас мне хотелось меньше всего. Каллисто. Его появление было резким, стремительным, полным агрессии. Кот угрюмого, поджаристого сложения, его рыжая шерсть была исчерчена бледными шрамами — следствием уличных войн. Сейчас она стояла дыбом, особенно на загривке и вдоль хребта. Его глаза, горящие зелёным, почти волчьим огнём, были дики. Он дышал тяжело и пар клубился из оскаленной пасти — тот явно бежал сюда, услышав крик.
Каллисто одним прыжком встал между Элис, всё ещё сидящей на снегу, и мной.
— Ты! — прошипел он, и его голос был низким, хриплым, полным немой угрозы. — Что ты с ней сделал?
Я отступил на шаг — не от страха, а от внезапности и наглой агрессии. Мои собственные нервы, и без того натянутые до предела, отозвались резкой, болезненной дрожью. Я выпрямился, принимая свою самую холодную, судейскую позу.
— Я ей помогал. Она запуталась в гирляндах, — произнёс невозмутимо, но в каждом слове чувствовалась сталь.
Каллисто издал короткий, неверящий, ядовитый смешок.
— Помогал? Так я и поверил! — Он оскалился, обнажив крепкие клыки. — С чего бы кому-то вроде тебя помогать ей? Ходит тут в своём дорогом… — его взгляд скользнул по испорченной мантии, и в нём мелькнуло что-то вроде злорадного презрения, — …в своём дорогом костюме, важничает, красуется! Ну-ка, проваливай! Иди своей дорогой, аристократ!
Это была последняя капля. Ярость, копившаяся весь вечер — от коллег, от Частицы Души, от Бруно, от этой дурацкой вывески и испорченном костюме, — наконец прорвала все плотины самоконтроля. Она вырвалась наружу не криком, а ледяным, отточенным, ядовитым сарказмом, в котором было больше презрения, чем гнева.
— О-о-о, вот оно как! — протянул я, и голос внезапно приобрёл опасную, шепчущую мягкость. — Видимо, кто-то настолько не доверяет миру, что перестал воспринимать объективную реальность? Прекрасно.
Я сделал паузу, глядя на Каллисто взглядом, которым смотрел на самых отъявленных лжецов в своём зале.
— Хорошо. Принимаю к сведению твою позицию. В следующий раз, — произнёс это слово с убийственной чёткостью, — если твоя драгоценная подружка снова запутается в собственных украшениях, я выполню твоё пожелание. Я пройду мимо. И оставлю её висеть на этих проводах ровно до тех пор, пока ты, наконец, не соизволишь сюда притащиться. Устраивает?
— Я вижу реальность отлично! — рявкнул Каллисто, ухватившись лишь за эту фразу. — Я вижу таких, как ты! Гладких, сытых, думающих, что им всё можно!
— Каллисто, нет! — вскрикнула Элис, поднимаясь на дрожащие лапы и подходя ближе. — Он правда помог! Он меня вытащил! Успокойся, пожалуйста!
Но Каллисто не слышал. Вернее, слышал, но не мог принять. Вся его жизнь, полная предательств, драк, борьбы за каждый кусок и за каждый безопасный угол, наложила на мир непроницаемый фильтр подозрительности. В каждом жесте он видел скрытый умысел, в каждом предложении помощи — расчёт.
Я смотрел на них: на неё, испуганную и умоляющую, на него, ощетинившегося и слепого в своей злости. И чувствовал лишь усталость. Всепоглощающую, костную усталость.