Страница 3 из 12
Глава 3. Предвестник катастрофы
После встречи с Частицей Души шёл ещё быстрее, пытаясь физически дистанцироваться от неудобного разговора. Мой путь лежал через небольшой переулок — тихое, неширокое место, обычно приятное своим отсутствием суеты. Но сегодня, 31 декабря, и здесь царил хаос, воплощённый в одном существе.
На углу, у скромного магазинчика с покосившейся вывеской, происходило что-то, что нарушало все мыслимые правила общественного порядка, техники безопасности и эстетического восприятия. Знакомый мне здоровяк стоял на шаткой, древней стремянке, которая скрипела под его весом с каждым движением. В его мощных лапах он удерживал… творение.
Это была новая вывеска. Фанерный лист, на котором был криво, но с дикой энергией намалёван кот в колпаке Санты. У кота были косые глаза и идиотская ухмылка. В его лапах болталась селёдка неопределённого вида. Сверху алым, капающим краской шрифтом сияло: «С НАСТУПАЮЩИМ!» Это был акт вандализма в отношении хорошего вкуса, и я не мог отвести взгляд, загипнотизированный этим ужасом.
— Август!
Рев, который вырвался из груди кота, был таким же мощным и бесцеремонным, как и он сам. Я вздрогнул — снова это вторжение, снова мое имя, выкрикнутое на всю улицу. Бруно, так звали этого громилу, заметил его и сиял, как фонарь.
— Ты как раз кстати! Держи-ка вот это!
Не дожидаясь ответа, Бруно попытался одной лапой протянуть конец гирлянды, потерял равновесие, и стремянка закачалась с угрожающим скрипом. Инстинкт самосохранения (а возможно, и смутное судейское понимание ответственности за происшествия в поле зрения) сработал быстрее мысли. Забыв о достоинстве, подскочил и ухватился за шаткую конструкцию, удерживая её.
— Боги правосудия, — прошипел я сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как подушечки лап сжимают холодный металл. — Ты что, вообще не знаком с элементарными нормами техники безопасности?
Бруно благополучно спустился, ничуть не смущённый, а лишь широко улыбаясь. Его улыбка была простодушной и начисто лишённой зла.
— Да ладно, живы будем — здоровы будем! — Он отряхнулся. — Поможешь, а? Хочу, чтобы у младших всё красиво было, празднично!
Я взглянул на вывеску. И на меня смотрел уродливый кот с косыми глазами. В душе столкнулись несколько чувств: глубокое эстетическое отвращение, профессиональное неприятие халатности и странное, щемящее чувство… вины? Нет, не вины. Что-то вроде обязанности. Как будто, будучи судьёй, я нёс ответственность за порядок даже здесь, на глухом переулке. Или просто хотел поскорее уйти, а помочь — самый быстрый способ прекратить этот балаган.
— И что это, по-твоему, должно символизировать? — спросил я ледяным тоном, указывая на творение.
— Новогоднюю атмосферу! — с гордостью заявил Бруно и похлопал по фанере, оставив ещё один отпечаток. — Сам рисовал! Два вечера корпел.
Я прищурился. Его взгляд, привыкший выискивать неувязки в документах, мгновенно нашёл все огрехи: кривые линии, несоразмерность фигуры, ужасный колорит.
— Она кривая. Физически. По вертикали отклоняется на несколько градусов. И этот… Санта-Кот, — он произнёс это слово с такой язвительной интонацией, что оно прозвучало как оскорбление, — выглядит так, как будто бы ему стало плохо от этой селёдки. Или от осознания собственного уродства.
Бруно помрачнел. Его огромные уши отклонились назад, а хвост медленно опустился, сметая снег. В его карих глазах мелькнуло настоящее, детское огорчение.
— Правда? А мне казалось, весело… Ну, чтобы народ улыбался.
На мгновение я баже почувствовал что-то вроде укола совести. Но тут же подавил его. Чувства — ненадёжный свидетель. Факты — вот что важно. А факты были таковы: вывеска ужасна. Хотя может быть это я просто ярый перфекционист? Впрочем, не важно. Вывеску нужно повесить, иначе этот дурак покалечит себя или кого-то ещё.
Я тяжело вздохнул. Это был вздох капитуляции перед абсурдом.
— Давай сюда.
Скрепя сердце пришлось держать тяжёлую, пахнущую свежей краской и опилками фанеру, пока Бруно с мощным урчанием концентрации прикручивал её к стене. Я закрывал глаза, пытаясь отстраниться. Думал о своём кабинете, о тишине, о предстоящей сигарете. Сегодня слишком многое отклоняется от моего уклада и это начинает порядком надоедать.
И вот, после десяти минут мучительной совместной деятельности, Бруно издал победный рык.
— Готово! Ну, я же говорил — вдвоём справимся!
Он спрыгнул со стремянки, и прежде чем я успел отступить, мощная лапа в рабочей рукавице дружески обрушилась мне на плечо. Хлопок был оглушительным. Я пошатнулся не столько от силы удара, сколько от его внезапности и наглой фамильярности.
Но это было ничто по сравнению с тем, что я увидел, опустив взгляд.
На плече моей судейской мантии — тёмной, строгой, сшитой на заказ из лучшей ткани, только что вернувшейся из профессиональной чистки — остался явственный, ужасающий отпечаток. Это было не просто пятно от снега. Это было нечто маслянисто-чёрное, липкое, с вкраплениями уличной грязи и, кажется, краски. Форма лапы. Грубая, огромная, варварская печать на его безупречности. Пятно въелось в ткань моментально. С первого взгляда было ясно — это не отчистить. Ткань испорчена. Безвозвратно.
Весь мир сузился до этого масляного клейма на ткани. Я медленно, с почти механической плавностью, поднял голову и уставился на Бруно.
— Ты… — его голос дрогнул от ярости. — Ты испортил костюм. Это был последний подарок от…
Я не договорил. Сжал челюсти так сильно, что боль пронзила виски. Теперь то я понимал свою ошибку. Утренние слова Виктора о «родных и близких», этот бесконечный судебный день, вымотавший его, — всё это лишило его обычной осторожности. Я не стал переодеваться, как делал это всегда. Остался в мантии.
— Ох, Август! Извини, не хотел я испачкать твою..
— Бруно. Держи свои лапы при себе. И больше никогда. Слышишь? Никогда не прикасайся ко мне.
Я не кричал, но изрёк это как приговор.
Затем развернулся, не глядя больше ни на испорченную мантию, ни на расстроенного гиганта, и зашагал прочь. Моя походка была не просто сердитой — она была отчаянной. Я уходил от этого места, от этого дня, от этой невыносимой реальности, где даже акт нечаянной помощи оборачивался катастрофой.