Хранители Севера

Глаза Адриана застелила белая пелена, но он не дал слезам пролиться. Не сейчас, не перед отцом. Он должен быть сильным ради него, Доротеи и всех этих замерших в ожидании людей. Но в самой глубине души зашевелился червь сомнения, нашептывающий: «Ты не справишься. Ты не достоин. Ты всего лишь бледная тень великого короля».

«Готов ли я?» — этот вопрос пронзил его сознание. Он поднял взгляд и снова встретился с глазами отца. В них до самого конца горела вера — та самая, что превращает мальчиков в мужчин, а принцев в королей. Та, что не требует слов и не нуждается в доказательствах. И тогда в его груди, под грудой страхов и сомнений, вспыхнуло нечто. Сначала слабый огонёк, похожий на первую звезду в сумерках, но с каждым ударом сердца он становился ярче, увереннее. Жар начал медленно разливаться по телу, растекаться по венам. Это было не просто мужество — это был зов. Глубокий, как корни старых дубов, древний, как сама земля Бермона. Страх попятился, отступил, ослеплённый внезапным светом.

«Когда, если не сейчас?»

Он обязан. Ради светлой памяти матери, ради отца, который верил в него даже тогда, когда он сам сомневался. Ради каждого подданного, который однажды назовёт его королём. Плечи сами собой расправились, спина выпрямилась. Он сделал глубокий вдох, и впервые за долгие недели воздух не показался ему спёртым и тяжёлым. Настало его время.

— Я не подведу вас, — твёрдо и ясно произнёс он, и в его голосе не осталось и тени прежней неуверенности.

Люциус слабо улыбнулся. Рука, будто лишённая костей, медленно опустилась на парчовое покрывало.

— Я знаю, — просто ответил он, заключая в своих словах прощение, благословение и ту самую веру, что сильнее любой клятвы.

В его потухающем взгляде появилось странное спокойствие, будто он уже видел то, что лежит за гранью, и это зрелище не пугало его. Он был почти готов уйти, но оставалось ещё одно, самое важное дело. Он собрался с силами, чтобы заговорить, но вместо слов с губ сорвался лишь хриплый вздох. И в этот миг из темноты у стены раздался резкий, недовольный голос.

— Не стоит!

У окна, в тени массивного гобелена с вытканным золотым львом, стоял мужчина. На первый взгляд он казался расслабленным, даже отстранённым — опёрся плечом о каменную кладку, словно просто наблюдал за пейзажем. Но белые костяшки сцепленных на груди рук выдавали истину: внутри этого человека кипела сдерживаемая ярость.

Геральд. Сводный брат короля. Мужчина лет сорока, среднего роста, с ухоженным аристократическим лицом, чётким подбородком и едва тронутой сединой висков, придававшей ему вид мудрого советника. На нём был дорогой тёмно-синий, почти чёрный камзол, искусно расшитый золотой нитью. Безупречный крой, тончайшая шерсть — всё кричало о статусе и изощрённом тщеславии. Одежда скрывала начинающуюся полноту, но ни одна, даже самая дорогая ткань, не могла спрятать холод его глаз. Острое презрение застыло на лице, будто вторая кожа. Карие глаза, когда-то мягкие и добрые, теперь стали жёсткими и холодными. В них не осталось и тени от добродушного юноши, каким он был двадцать лет назад.

— Зачем ворошить прошлое? — произнёс Геральд, и его голос звучал ровно, почти лениво. — Мы научились жить с этим решением. Королевство стабильно, оно процветает. Без них.

— Нет!

Люциус резко, с неожиданной силой приподнялся на локтях, его исхудавшие руки мелко дрожали. Он хотел продолжить, но вместо слов из груди вырвался надсадный, раздирающий кашель, сотрясший его тело.

— Осторожно, отец! — Доротея вскрикнула, успев подхватить его за плечи, чтобы он не рухнул обратно. Она помогла ему удержаться на подушках, пока его тело билось в беспомощных спазмах.

Когда приступ наконец отступил, мужчина с трудом вытер тыльной стороной ладони свои губы, и на бледной коже остался алый, зловещий след. Он едва заметно откинулся на подушки, набирая воздух в лёгкие, и его голос, когда он заговорил снова, прозвучал твёрдо, почти как в былые, полные силы дни:

— Я уже принял решение, и оно будет исполнено.

Он посмотрел прямо в глаза брату, и в его взгляде не было ни страха, ни сомнений.

— Не забывай, Геральд. Пока я ещё король.

Давящее молчание накрыло комнату. Даже ветер за окном, казалось, замер, не смея нарушить эту напряжённую неподвижность. Король медленно перевёл взгляд на Адриана.

— Сын мой... (ещё один приглушённый кашель) …скоро моё время истечёт, — с невыразимой тяжестью на сердце произнёс он, видя, как мучаются его дети, — но прежде, чем я уйду… ты должен исполнить мою последнюю волю.

В углу комнаты Геральд резко выпрямился во весь рост. Его щёки залились густым багрянцем, губы скривились в безобразной гримасе ярости, а глаза сузились до щелочек, как у тигра, готовящегося к прыжку. Он сделал резкий шаг вперёд. На его пальце ослепительно блеснул массивный перстень с гербом Бермона, когда он сжал кулак с такой силой, что фаланги побелели от напряжения.

— Люциус, одумайся! — его голос прозвучал грубо, хрипло, он был полон неконтролируемой ярости. — Ты разрушишь всё, что мы с тобой строили! Всё, ради чего мы проливали кровь!

Принцесса Доротея не выдержала этого нового накала страстей. Её пронзительные, полные отчаяния всхлипы вновь заполнили королевские покои, болезненно контрастируя с тишиной, воцарившейся после крика Геральда. Её пальцы вцепились в покрывало, а сердце разрывалось на части от невыносимой боли. Она уже потеряла мать, а теперь… теряла и отца.

Люциус закрыл глаза на мгновение, тяжело, с хрипом вздохнул, затем, собрав остатки сил, заговорил снова:

— Ты знаешь… что северное королевство Атрея давно отделилось от нас… — каждое слово давалось ему сложно. — Мы… называли их варварами, демонами, прекратили всякие связи. Но…

Он вновь перевёл взгляд на Геральда. Глаза брата метали молнии чистейшей ненависти. В них пылала ярость, копившаяся и лелеемая долгие годы. Это был взгляд человека, чьи хитросплетённые планы рушатся в одночасье. Взгляд же Люциуса был иным. Мутный от боли, наполненный усталостью, но в его глубине всё ещё теплилось одно-единственное чувство — сожаление. Он смотрел на своего сводного брата не как на врага или соперника, а как на человека, с которым когда-то делил детство, которому доверял. Но между ними навеки встала корона, она разделила их, и теперь он видел это с такой ясностью, какой не было никогда. Он сожалел. Сожалел о том, что не смог остаться для него хорошим братом.

— В этом есть и наша вина, Адриан…

Он замолчал, чтобы перевести дух, понимая, что слова, которые он готовится произнести, тяжелее любого меча.

— Мне всегда хотелось знать… истинную причину нашего конфликта, — проговорил он, с невероятным трудом подняв ослабевшую руку, пытаясь дотянуться до чего-то важного и невидимого. — В этом есть и наша вина… вина нашего рода, моего отца… твоего деда, Рейнхарда Д’Альбона.

Его слова прозвучали как тяжёлое, горькое признание, откладывавшееся слишком долго и стоившее, как он теперь понимал, множества потерянных жизней и искалеченных судеб.

— Он был неправ. Пришло время… искупить вину. Мы несем ответственность не только за свои поступки, но и за ошибки тех, кто был до нас. Ты… должен исправить то, чего я не успел…

Геральд не выдержал. Маска холодного спокойствия треснула, обнажив бурлящую под ней ярость.

— Ты действительно в этом уверен, брат?! — Его голос сорвался на оглушительный крик. Светлые, всегда безупречно уложенные волосы слегка выбились из причёски, а брови, обычно подчёркивающие аристократические черты, сдвинулись в гневной складке. — Наш отец был прав, когда разорвал договор с этими демонами!