Страница 8 из 195
Крупные слёзы одна за другой падали на дорогую ткань платья, оставляя тёмные, бесформенные пятна. Она не обращала на это внимания, с отчаянием обращаясь к богам, шептала: «Пожалуйста, не забирайте его. Ещё немного. Всего немного времени…» Принцесса умоляла, взывала к судьбе, моля о милости, о спасении жизни своего любимого отца.
— Моё дитя… — его голос был хриплым шёпотом, едва различимым в тишине комнаты. Но в глубине потускневших, угасающих глаз ещё теплилась упрямая, не желающая сдаваться искра жизни. — Я всегда буду с тобой. Мы с Равенной... присмотрим за вами… я обещаю…
— Я прие… хала (глухой всхлип), как смо…гла (ещё один прерывистый, захлёбывающийся вздох), — слова тонули в рыданиях, превращаясь в неразборчивый, полный отчаяния поток звуков. — Почему вы не сообщили, что стало хуже?! — её голос внезапно сорвался, став резким, пронзительным, полным боли и немого обвинения. — Я бы бросила всё, я бы примчалась сюда раньше, намного раньше…
Она сжала его руку так сильно, что собственные пальцы побелели от напряжения, но он уже почти не чувствовал боли. Доротея не пыталась остановить слёзы, они текли ручьями, смывая последние следы румянца, оставляя кожу красной и раздражённой. Плечи вздрагивали в такт рыданиям, и каждый всхлип отзывался сжимающей болью в груди у всех, кто находился в комнате. Даже стражники у дверей стояли, сжав кулаки, не в силах вынести эти звуки, наполненные отчаянием.
Люциус медленно, с невероятным усилием прикрыл веки. Даже этот приглушённый свет сквозь шторы причинял ему невыносимую боль, будто тонкие раскалённые иглы впивались прямо в зрачки.
— Ты должна хорошо учиться… а не беспокоиться обо мне, дитя…
В уголках его бледных губ дрогнула знакомая морщинка. Та самая, что появлялась всякий раз, когда он улыбался ей в детстве, пряча за спиной конфету или маленький сюрприз. Улыбка далась ему невероятно трудно, губы лишь едва дрогнули. Доротея заметила это, и её сердце сжалось. Она прижала его холодную ладонь к своему горячему, влажному лбу.
«Нет. Нет, ещё рано. Дайте мне хотя бы ещё один день. Один час. Одну минуту…»
— А ты, Адриан... — её голос внезапно изменился. Она резко, почти яростно развернулась к брату, и её пальцы с такой силой впились в складки платья, что ткань затрещала.
— Почему не сообщил мне?!
Глаза, ещё минуту назад залитые горем, теперь горели холодным, почти ненавидящим блеском. Юноша, всё это время стоявший в стороне, понуро опустил голову, не в силах выдержать этот взгляд. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, на ладонях остались кровавые полумесяцы от впившихся ногтей.
— Если бы я приехала раньше, я бы смогла провести с ним больше времени! — последние слова сорвались с её губ в надрыве, голос снова дрогнул, выдав всю глубину непоправимой боли.
Адриан сжал губы так сильно, что в уголках рта выступила тонкая капелька крови. Он знал, что никакие оправдания не смягчат её боль.
— Мне запретили, — ответил он совсем тихо, но хриплый голос эхом разнёсся по гулкой спальне. Сжимая кулаки до хруста, он чувствовал, как жгучая влага подступает к глазам, застилая взгляд.
Ощущая, как смерть сжимает горло ледяными пальцами, Люциус перевёл взгляд на сына, на своего мальчика, на свою главную гордость и надежду. В его глазах, где уже колыхались мутные волны небытия, вспыхнула последняя искра ясного сознания.
— Я жалею лишь об одном… — каждое слово давалось с усилием, вырываясь хриплым шёпотом, но он торопился. — Что так мало времени проводил с вами. Не смог дать вам той любви, что вы заслужили…
Юноша судорожно, со свистом втянул воздух. Он бросился было вперёд, чтобы схватить отцовскую руку, крикнуть, что всё не так, но горло сдавило. Внутри всё кричало, рвалось наружу, а из груди вырвался лишь короткий, рваный выдох.
— Молю богов... чтобы они защитили тебя в этой битве... мой мальчик.
Адриан опустил голову, чувствуя, как слова отца ложатся на плечи тяжестью, превосходящей любую броню. Он понимал: речь шла не о битве, где звенит сталь. Эта война давно кипела за стенами дворца, где удары метят не в тело, а в честь и репутацию, где предательство дышит в затылок под льстивой улыбкой. Это была битва за трон, имя и право носить их кровь.
— Сын мой… подойди ближе…
В королевских покоях воцарилась такая тишина, что даже пламя в камине, казалось, замерло. Тяжёлый вздох пробежал по рядам придворных. Никто не смел пошевелиться, боясь пропустить последнее слово короля.
Юноша медленно поднял голову и взглянул на отца долгим, полным печали взглядом. Всего один шаг, и он услышит то, что станет для него клятвой, заветом, путеводной звездой до самой смерти. Сапоги глухо стукнули по мрамору. Ещё шаг. Он опустился на колени рядом с сестрой, ощутив холод камня даже сквозь ткань штанов. Манжеты камзола дрогнули от слабой дрожи в пальцах. Рука потянулась к рукояти меча, по старой привычке ища опору в холодном металле. Но сегодня даже клинок не мог дать утешения. Взгляд скользнул по древней мозаике пола: может, в этих узорах был спрятан ответ? Может, здесь таилась подсказка, как пережить неминуемое? Внутри него бушевал ураган. Гнев шипел на самого себя — за молчание, за каждый день вдали, за все несказанные слова. Страх тугими кольцами обвивал грудь — страх не оправдать, не справиться, подвести его последнюю веру. А где-то в глубине металась детская надежда: если не поднять головы, не встретить этот взгляд, то, может, всё рассеется, как дурной сон?
— Адриан...
Сжимая похолодевшими пальцами край одеяла, Адриан упрямо цеплялся взглядом за побелевшие, исхудавшие кисти отца, лишь бы не встретиться с ним глазами. Внутри всё кричало в немом ужасе: «Нет! Ещё не сейчас! Я не готов… Какой из меня правитель?» Он отдал бы всё, чтобы убежать из этих душных покоев, вырваться в ночной сад, вдохнуть прохладу, притвориться снова просто юным принцем, а не наследником, на чьи плечи вот-вот рухнет тяжесть короны, но отец позвал снова, уже чуть громче, вкладывая в зов остаток сил:
— Посмотри на меня, сын мой.
Пальцы юноши вцепились в колени с такой силой, что суставы побелели. Медленно, преодолевая сопротивление каждой клетки, он поднял голову, и в этот миг почувствовал, как по щеке скатилась слеза. Она оставила на его бесстрастном лице горячий след, словно прожгла дыру в той маске, которую он так тщательно выстраивал. Под ней он был всё тем же мальчишкой, который в глубине души молил, чтобы отец жил вечно. Их взгляды наконец встретились. Лицо короля, когда-то грозное, властное и полное жизни, теперь было осунувшимся, с сеточкой мелких морщин у потускневших, но всё ещё пронзительных глаз.
— Ты справишься, — прошептал Люциус, и в его тихом, но непоколебимом голосе прозвучала такая уверенность, будто он уже видел грядущее и знал его исход. — Я вижу в тебе силу.
Сердце Адриана сжалось от ужаса. Как он может говорить о силе, когда страх сковывает грудь стальными обручами? Когда каждый удар пульса нашептывает: «Ты не готов, ты не справишься, ты слаб»?
— Отец… я… не… — горло пересохло, стало чужим, а слова, которые он тысячу раз повторял про себя, растворились в воздухе.
Король с невероятным усилием вытянул бледную руку. Его холодная ладонь коснулась щеки сына, и в этом последнем прикосновении была заключена вся невысказанная нежность, все тёплые слова, что он не успел сказать.
— Я не оставлю тебя, — губы дрогнули в слабой, почти неуловимой, но бесконечно тёплой улыбке. — Я всегда буду рядом в каждом твоём решении, в каждом выборе. И когда придёт день, ты поймёшь, что это не я, а ты сам сделал себя правителем.