Хранители Севера

Глава 2

Королевство Бермон, столица Белград.

Лучи восходящего солнца с трудом пробивались сквозь плотные, бархатные шторы. Обычно они были распахнуты настежь, а теперь задернуты, словно скрывали мир от тихой драмы, разворачивавшейся в королевских покоях. Этой ночью столица спала беспокойно: в узких извилистых улочках Белграда жители затаились в домах, прислушиваясь к каждому шороху за ставнями, смутно предчувствуя перемены, что неминуемо должны прийти с рассветом.

Покои короля погрузились в гнетущую тишину, которую нарушали лишь приглушённые шаги слуг, бессильный шёпот молитв и соболезнующие вздохи придворных. Воздух был густым и спёртым, пропитанным запахом целебных трав. На лицах присутствующих застыла единая маска скорби. Лишь один взгляд, скрытый в тени, выделялся на этом фоне: в нём не было печали, только давно выношенное торжество и терпеливое ожидание.

Стены покоев украшали гобелены с вытканным золотым львом — символом королевства. Гордый зверь, оскалив клыки, застыл в вечном рыке, напоминая о мощи и непоколебимости королевства. Ткани, ниспадавшие от потолка, словно стражи, охраняли покой повелителя этих стен. Король Люциус Д’Альбон, в окружении растерянных и испуганных придворных, лежал на широкой кровати с резными, дубовыми столбиками, почти исчезая в груде подушек, обшитых алой парчой. Красный — цвет силы, безраздельной власти, крови, пролитой во имя короны. Цвет, который с гордостью несли на плащах и знамёнах рыцари Бермона. Его некогда могучие плечи, способные держать тяжесть доспехов, теперь казались хрупкими и беззащитными под тонкой, льняной рубашкой. Бледный свет, пробившийся сквозь щель в занавесях, скользнул по лицу, подчёркивая неестественную прозрачность кожи. Казалось, он уже наполовину принадлежал миру теней — кожа просвечивала, обнажая синеватые, извилистые вены, слабо пульсировавшие в такт редким ударам сердца. Глубокие тени залегли в глазницах, щёки ввалились. Каждый хриплый, прерывистый вздох давался с огромным усилием, будто невидимая рука медленно и неумолимо сжимала горло.

У изголовья, сгорбившись на низком стуле, сидел немолодой лекарь, ровесник короля, но выглядевший на десять лет старше. Его морщинистые, покрытые веснушками пальцы нервно теребили дужки очков, стирая несуществующие пятна. Белый халат, помятый после бессонной ночи, безвольно висел на осунувшейся фигуре. Он не находил себе места, чувствуя собственное бессилие. Ни отвары из редких кореньев, ни согревающие припарки, ни дары из дальних земель — ничто не помогало. Болезнь, словно ядовитая тень, пожирала короля изнутри день за днём, месяц за месяцем, не оставляя видимых следов, не поддаваясь лечению, не находя объяснения ни в одном медицинском трактате. Загадка, которая сводила его с ума и лишала последних надежд.

— Что же это за напасть… — прошептал он, и его тихий, надтреснутый голос дрогнул от отчаяния.

Он всматривался в неподвижные черты Люциуса, пытаясь найти хоть намёк, хоть тень разгадки. Но с каждым новым хриплым вздохом короля свет жизни в его глазах медленно угасал. Колесо судьбы, казалось, сделало свой выбор, и боги готовились вернуть всё на круги своя.

Каждый вздох отзывался в груди Люциуса тупой, выматывающей болью. Он уже не боролся, понимая, что время пришло. В его сердце не было ни страха перед неизбежным, ни жалости к себе, лишь глубокая усталость и щемящая тоска. Перед внутренним взором проплывали картины прожитых лет: шумные балы, терпкий запах дорогого вина и весёлый смех придворных. Потом тихие вечера, когда он, уставший после заседаний, возвращался к Равенне. Её улыбка всегда была самой желанной наградой, смывающей все тяготы правления. Она ушла слишком рано, и вместе с ней ушла самая светлая часть его самого. Но у него оставались Адриан и Доротея — его гордость, опора и главная радость. Всё, что он делал, каждый указ, каждое жёсткое решение — всё было ради них, ради народа, ради королевства, которое он любил больше жизни. И теперь, когда силы покидали его, он хотел лишь одного: быть уверенным, что Адриан сумеет удержать в крепких руках всё, что он строил и оберегал десятки лет.

Бледные, почти невесомые пальцы слабо сжали край парчового покрывала. В памяти, словно оживший кошмар, всплыло то роковое решение, которое он когда-то принял вместе с братом. Страшная правда, расколовшая надвое не только их самих, но и саму землю. Тайна, десятилетиями державшаяся в глубокой тени, казалось, стала лишь призраком прошлого, но призраки, как известно, не умирают. Теперь, стоя на краю жизни, Люциус с болезненной ясностью понимал: их молчание и вынужденное смирение были чудовищной ошибкой. Ему необходимо было изменить то давнее решение, пока ещё не поздно. И тогда, возможно, разделённые земли снова смогут стать единым целым. Слабый стон сорвался с пересохших губ, и на бледном, исхудавшем лице промелькнула тень былой решимости.

Оглушительный стук распахнувшейся двери грубо вырвал его из водоворота раздумий. На пороге застыл Адриан. Светловолосый наследник выглядел потерянным. Его широкие, всегда гордо расправленные плечи были ссутулены, а ладонь с такой силой вцепилась в дверную ручку, что костяшки побелели. Взгляд беспомощно блуждал по мраморному полу, не решаясь подняться и встретиться с угасающим взором отца. Но прежде чем он сделал хоть шаг вперёд, в проёме мелькнула тонкая, почти воздушная фигура. Лёгкий шелест шёлкового платья, звон каблуков по мрамору, и Доротея, дрожащая от сдерживаемых рыданий, метнулась к отцовскому ложу. Подол платья солнечного цвета намотался на ноги, она оступилась и с глухим стуком упала на колени. Слабый вскрик боли затерялся в гулком эхе зала.

— Ваше высочество! — встревоженно воскликнули несколько слуг, бросившись к ней на помощь.

— Прочь! — резко, почти истерично махнула рукой принцесса, останавливая их на полпути. Она, не обращая никакого внимания на саднящие колени, подошла к кровати и опустилась на колени. — Отец…

Её пальцы скользили по его морщинистым рукам. Она водила подушечками по каждой прожилке, каждому знакомому шраму, каждому загрубевшему участку кожи. Слёзы текли по бледным щекам непрерывным потоком, оставляя солёные, горячие дорожки. Она даже не пыталась их смахнуть. Губы безвольно дрожали, а громкие, надрывные всхлипы, которые она больше не могла сдерживать, разрывали звенящую тишину, болезненно отражаясь от высоких каменных стен. Она не сдерживалась — не могла и не хотела. Пусть весь дворец, весь мир услышит её боль. Хрупкие плечи сотрясались от беззвучной дрожи, а безупречно накрахмаленный, кружевной воротник платья промок, смялся и безнадёжно потерял форму. «Мадам Лакруа пришла бы в неописуемый ужас», — пронеслось в голове обрывком ясной мысли. Её строгая наставница терпеть не могла подобных эмоциональных сцен. «Принцесса должна владеть собой. Королевская кровь не терпит публичной слабости», — безжалостно твердила она. И сейчас, даже в этот страшный миг, Доротея почти физически ощущала её осуждающий взгляд. Но мадам Лакруа, стоявшая в тени у стены, на сей раз не сделала ни единого замечания. Отойдя в сторону, пожилая женщина опустила голову. Её руки, затянутые в чёрные, кружевные перчатки, скрестились у груди. Губы беззвучно шевелились, обращаясь к тем богам, которые, возможно, ещё не окончательно отвернулись от их дома.

— Отец мой… — голос принцессы сорвался. — Я не знаю, как жить без вас…

Она прижала его ладонь к своей мокрой от слёз щеке, чувствуя под пальцами знакомую шершавость кожи, ещё хранившую остатки тепла. Живот сжало так, словно вонзили десятки ледяных кинжалов. Мысли путались, разбегались, цеплялись за обрывки воспоминаний: его громовой смех, его надёжные объятия, его спокойный голос, читавший ей в детстве сказки. Ещё никогда она не видела отца таким болезненно бледным, исхудавшим и беззащитным. Лицо короля Люциуса Д'Альбона осунулось, кожа натянулась на скулах. Под глазами залегли глубокие тени, отчего его взгляд, когда-то полный власти и огня, стал тяжёлым, потухшим. Некогда густые волосы пшеничного оттенка, которые он всегда с аккуратностью зачёсывал назад, теперь редкими прядями лежали на подушке. Расшитое золотом одеяло сползло набок, обнажая дряблую, исхудавшую шею и резко очерченные ключицы. В тусклом свете ламп можно было разглядеть, как медленно, с мучительной натугой, под тонкой кожей на виске пульсирует жилка.