Страница 10 из 39
Он шагнул вперёд, и подошвы его дорогих сапог глухо, угрожающе стукнули по полированному каменному полу.
— Ты сам видел, какие потери мы несём из-за их набегов! Ты сам знаешь! Они не просто сидят в своих горах. Они в тайне наращивают силу. И поверь мне — они не собираются делиться ею с нами. Они угроза не только нашему королевству, но и всему континенту!
Его пальцы сжались в белые от напряжения кулаки, и массивный золотой перстень с фамильным гербом сверкнул ослепительным светом.
— Пусть сгниют в своих ледяных пустошах, как жалкие крысы! Без провизии, без надежды. А мы… — Геральд сделал паузу, и в его глазах вспыхнуло нечто тёмное, гораздо большее, чем просто гнев. Это была первобытная жажда власти, всепоглощающее желание подчинения, которое годами копилось под маской лояльности и братской любви. — А мы… мы вернём своё. То, что по праву принадлежало нашему роду: наши земли, нашу силу, наше господство!
Адриан наблюдал за ним, не отрывая взгляда, и впервые за многие годы увидел в глазах дяди настоящую, неприкрытую ярость. Не ту театральную браваду, что он демонстрировал во время советов, не надменную холодность, а самую что ни на есть настоящую, слепую ненависть. И это пламя, казалось, пожирало его изнутри, искажая знакомые черты.
«Он действительно их ненавидит. До самого основания своей души.»
Люциус с болезненным стоном прикрыл глаза, не в силах больше выносить это зрелище.
— Они не варвары, Геральд… — выдохнул он, и в его шёпоте слышалась такая бездонная усталость, такая горечь, будто каждое слово рвало его изнутри. — Они такие же люди, как мы.
Он с усилием открыл веки.
— Как ты можешь говорить такое?..
Его взгляд, потускневший от боли, но всё ещё невероятно острый, впился в лицо брата. В этом взгляде было всё: горькое неверие, тяжёлое разочарование, и страшное, окончательное понимание того, что человек, которого он когда-то считал семьёй, на самом деле был чужим, разделённым с ним пропастью.
— Человеческая жизнь важнее любой силы, любой власти. Мы… мы первые нарушили договор, и только нам нести за это ответственность. — Голос его внезапно стал твёрдым, обнажая последние остатки королевской воли. — Моё решение не подлежит обсуждению.
— Так нельзя! — выкрикнул Геральд, сделав яростный полшага вперёд, но…
— Вон! — прорезал воздух хриплый, но властный крик короля, после которого он тут же согнулся пополам, закашлявшись в исступлённом, надрывном приступе.
Геральд застыл на месте. Его лицо исказилось от ярости, которую он уже не мог и не пытался скрыть. Губы дёргались, сжавшись в тонкую белую ниточку, зубы скрежетали с отвратительным звуком. В уголках рта залегли глубокие складки. На виске яростно пульсировала вздувшаяся жила. Всё тело дрожало, цепенея от унижения — от того, что его, Геральда Д'Альбона, выставляют вон, как слугу, на глазах у всей свиты. Грудь тяжело вздымалась под дорогим камзолом. Вышитый золотыми нитями герб на отвороте вдруг показался ему чужим, насмешливым, будто издевался над ним.
В королевских покоях воцарилась тишина. Слуги, стоявшие у стен, замерли, инстинктивно втянув головы в плечи, стараясь стать невидимками. Один из юных пажей, подросток с остриженной чёлкой и слишком большими испуганными глазами, невольно отшатнулся назад. Его пятка задела край роскошного ковра. Он испуганно метнул взгляд в сторону мужчины, лишь бы не оказаться у него на пути.
— Сейчас не время, сдержись, — с трудом, сквозь стиснутые зубы, прошипел Геральд сам себе, чувствуя, как лавина ярости пульсирует в висках, грозя сорваться. Его взгляд, скользнув по комнате, на мгновение задержался на племяннике, и неожиданно губы растянулись в широкой ухмылке, полной презрения и обещания.
— Как пожелаете, Ваше Величество…
Фальшивая, сладковатая почтительность капала с каждого его слова, как медленный, но верный яд. Мужчина резко развернулся на каблуках и направился к выходу. Его тяжёлые шаги гулко отдавались в звенящей тишине покоев. Дверь он захлопнул с таким грохотом, что со стены сорвался и упал старинный портрет одного из предков. Стекло в раме с треском разбилось, рассыпавшись по полу тысячами осколков.
Геральд замер на секунду в коридоре, сжимая кулаки до хруста. Вены на руках вздулись и посинели, готовые лопнуть. В тусклом свете магического светильника его карие глаза потемнели, стали почти чёрными. Где-то за стенами дворца завыл ветер, вторивший буре в его душе.
«Ничего. Всё только начинается. Наш план уже пришёл в действие.»
Мысль обожгла его изнутри, разливаясь по жилам липким теплом, наполняя странным, почти болезненным наслаждением. Это было не просто удовлетворение, а нечто большее — сладкое предвкушение, смешанное с абсолютной уверенностью в том, что все шестерёнки начали поворачиваться так, как он задумал. Он чувствовал эту уверенность каждой клеткой: она пульсировала в висках, заставляла сердце биться в лихорадочном, торжествующем ритме. Это было слаще выдержанного вина, острее отточенной стали — предвкушение власти, ради которой он столько лет притворялся, лгал и терпел. Всё, что он делал, все поступки, все интриги — всё было частью грандиозного замысла, и теперь, когда механизм начал работать, он чувствовал себя почти божеством, держащим в руках нити сотен судеб.
Мужчина резко запрокинул голову и засмеялся. Хриплый, надломленный звук разорвал тишину коридоров, отражаясь от каменных сводов и превращаясь в жуткую, неземную симфонию. Стены, казалось, содрогнулись, а пламя факелов затрепетало и погасло, бросив на стены пляшущие тени. Так же внезапно, как и начался, его смех оборвался. Геральд выпрямился, смахнул со лба выступившие капли пота и с привычной лёгкостью вновь надел на лицо холодную, бесстрастную маску.
«Игра только начиналась.»
— Всё идёт по плану, — прошептал он, и его губы растянулись в улыбке. — Всё идёт по плану…
В этот момент в глубине коридора, где тени сгущались до черноты, шевельнулось что-то. Геральд не повернулся, лишь сузил глаза, в которых ещё плясали отблески недавнего безумия, и тихо, но с безраздельной властностью произнёс в пустоту:
— Как прошла операция, Нил?
Из мрака, словно порождение самой тьмы, выплыла фигура. Высокий, до болезненности худой юноша, облачённый в длинный, потертый до дыр чёрный плащ. Тонкая ткань обрисовывала угловатые, острые плечи и едва прикрывала неестественно длинные, словно паучьи, ноги. Он приблизился бесшумно, не производя ни единого звука. Его кожа была мертвенно-бледной, с синеватыми прожилками у висков, словно его давно не касались лучи солнца. На лишённом какой-либо привлекательности лице застыла маска затаённого страха. Уголки тонких, бескровных губ подрагивали, словно он пытался сдержать дрожь. Впалые, глубоко утонувшие в тёмных кругах глаза смотрели на мужчину с таким немым ужасом, что казалось, будто перед ним стоял не человек.
Нил остановился в нескольких шагах, не решаясь поднять взгляд выше пола.
— Миссия провалилась, — осторожно, выдохнул он, будто каждое лишнее слово могло стоить ему жизни. Он боялся, что даже звук его собственного голоса разозлит господина ещё сильнее. Громко, с усилием сглотнул, чувствуя, как огромный, холодный ком страха сдавливает ему горло.
— Все... мертвы? — голос Геральда был обманчиво ровным.
Нил съёжился, пытаясь втянуть голову в плечи и исчезнуть. Его худые, костлявые плечи поднялись, а длинные, бледные пальцы судорожно сжали края плаща, вытягивая ткань.
— Да, мой господин… — выдавил он почти беззвучным шёпотом.
Повисла тишина. Всего на миг, но этот миг растянулся, показавшись вечностью. В нём звенело напряжение, как в туго натянутой струне, готовой лопнуть, и в следующее мгновение грохот шагов разорвал эту тишину. Каждый удар каблуков Геральда по мраморному полу звучал, как молот, забивающий гвоздь в крышку гроба.