Хранители Севера

Закончив, она отступила на шаг, чтобы оценить результат, прищурила свои живые глаза и медленно, с пристрастием, оглядела друга с головы до пят, после чего одобрительно кивнула самой себе и направилась к массивному дубовому шкафу. «Вроде бы даже ничего, можно показаться на людях», — бросила она через плечо, вставая на цыпочки. Её стройная фигура вытянулась, когда она снимала с вешалки аккуратное платье, а затем одним метким, почти хищным движением перекинула его через спинку кровати, так что складки тёмной ткани легли прямо перед Мелиссой. «Переодевайся», — прозвучал приказ, и взгляд, которым Талли его сопроводила, был красноречивее любых слов: возражений он не принимал.

Мелисса в ответ лишь испустила долгий, усталый вздох, в котором словно утонул весь её внутренний протест. Но слов не последовало. Молча, будто движимая не своей волей, она подняла прохладную ткань и скрылась за высокой резной ширмой. Платье оказалось на удивление приятным на ощупь, шёлковая подкладка холодила ладони. Чёрное, идеально приталенное, с высоким воротом, подчёркивающим стройность шеи, и узкими рукавами, оно сидело на ней безупречно, облегая каждый изгиб. Длинный разрез на боку, едва заметный в статике, обещал свободу движению и добавлял скрытой дерзости. Серебряная нить, вышитая причудливыми узорами по подолу и манжетам, поблёскивала приглушённо, словно иней на оконном стекле холодной ночью. Когда она вышла из-за ширмы и её взгляд упал на большое зеркало в золочёной раме у двери, ей на мгновение показалось, что в отражении стоит незнакомка. Контраст между чёрным платьем и её бледной, почти фарфоровой кожей был разительным. Белоснежные волосы, аккуратно убранные, открывали высокий лоб и тонкие скулы, которые оттеняли несколько выбившихся прядей. Серебряные переливы ткани вступали в тихий диалог с мерцающим, холодным светом её глаз. Она медленно провела ладонями по гладкой поверхности наряда, проверяя, не мираж ли это, не рассыплется ли он от одного неловкого прикосновения.

— Непривычно видеть тебя в таком образе, — раздался сзади спокойный голос Бернара. Он не сводил с неё внимательного взгляда, в котором читалось лёгкое удивление.

Мелисса поймала его отражение в зеркале и тихо, почти шёпотом, ответила:

— Мне тоже, как будто это… не я вовсе.

— А я бы так и ходила каждый день! — встряла в разговор Талли, весело крутанувшись перед зеркалом, и в нём вспыхнуло отражение её собственного наряда — тёмно-синего, с открытыми плечами и целой россыпью мелких сверкающих каменьев на корсете. Её голос звенел беззаботным предвкушением, а синие глаза искрились озорством. — Когда ещё наряжаться, как не сегодня?

В эту секунду раздался настойчивый стук в дверь. Мелисса на миг застыла, будто её окунули в ледяную воду, а затем коротко и глубоко вдохнула. Бросив последний оценивающий взгляд в зеркало, она выпрямила спину, чуть приподняла подбородок, и с каждым шагом по направлению к выходу из покоев в неё будто вселялась та самая роль, от которой её сердце пыталось бежать всю предыдущую ночь.

ВО ДВОРЦЕ.

Кабинет тонул в глубоком полумраке, который, казалось, впитался в сами стены за долгие годы, и даже настойчивое утреннее солнце бессильно разбивалось о тяжёлые бархатные шторы, распахнутые лишь настежь одну створку. Сквозь этот узкий проём врывался единственный тонкий луч света, который, выхватывал из темноты фигуру мужчины, склонившегося над массивным письменным столом из тёмного ореха. Он сидел, сгорбившись так, что плечи напряглись под грубой тканью его камзола, а его длинные, нервные пальцы судорожно перелистывали страницы старых книг. Пожелтевшие листки мелко дрожали в его руках, а острый, беспокойный взгляд метался от строчки к строчке, выхватывая слова с лихорадочной, почти отчаянной скоростью. Он искал что-то, и с каждой неподходящей страницей его губы сжимались всё туже в тонкую белую ниточку, а тёмные брови хмуро сходились у переносицы. В свете луча поблёскивали пряди пепельной седины у него на висках, резко контрастируя с тёмными волосами.

На столе царил настоящий хаос, отражающий смятение в его душе: десятки открытых томов были навалены друг на друга, повсюду валялись испещрённые клочки пергамента, несколько опрокинутых чернильниц оставили на дереве тёмные, засохшие потёки. Пару книг и вовсе лежали на полу, их корешки неестественно выгнуты, будто их швырнули в приступе ярости. Геральд резко, с силой выдохнул, откинулся в кожаном кресле и с нажимом потер лицо ладонями, ощущая под пальцами усталость, въевшуюся в кожу. Потом он провёл пальцами по растрёпанным волосам и запрокинул голову. Потолок с облупившейся лепниной смотрел на него сверху вниз, глухо и безучастно, не предлагая ни ответов, ни утешения.

— Осталось недолго... — хрипло пробормотал он в тишину, и слова прозвучали как попытка не столько утешить себя, сколько заставить в это поверить. — Совсем скоро всё закончится...

Лишь одна эта мысль и держала его сейчас на самом краю, не давая сорваться в бездну отчаяния. Его взгляд скользнул в дальний угол, где на узком столике из красного дерева стоял тяжёлый хрустальный графин, наполненный густой, тёмно-янтарной жидкостью. Он на мгновение задержался на нём, в мозгу мелькнула короткая, соблазнительная мысль о глотке, который мог бы притупить остроту происходящего.

И тут раздался скрип.

Дверь распахнулась без стука, нарушив гнетущую тишину. В кабинет, сбив дыхание, ворвался худощавый юноша. Он был высок, но как-то неестественно хрупок, а кожа его была бледной до синевы, будто он и правда не видел солнечного света целыми месяцами. Глубокие тени под глазами делали его молодое лицо измождённым и болезненным. Взгляд его был упрямо опущен в пол, он явно избегал встретиться глазами с хозяином кабинета. За спиной его тонкие, почти девичьи пальцы с нервным, сухим треском хрустели суставами. Мокрые от пота тёмные пряди волос налипли на высокий лоб. Он застыл, едва переступив порог, будто боялся, что каждый следующий шаг приблизит неминуемую бурю. Он судорожно открыл рот, чтобы говорить, но не издал ни звука, сомкнул губы и попробовал снова — и снова голос предательски застрял где-то в горле, превратившись в беззвучный хрип. Юноша отчётливо чувствовал, как по его позвоночнику под мокрой от испарины рубахой медленно стекают холодные капли. Он знал: сейчас начнётся самое страшное, и отдал бы всё на свете, лишь бы передать эту весть кому-то другому, но выбора у него не было.

— Говори.

От этого одного слова, прозвучавшего тихо, но с железной напряжённостью, юноша вздрогнул всем телом. Он сглотнул ком в горле и всё же заставил себя поднять глаза на Геральда. В этот момент он выглядел так, будто готов был раствориться, исчезнуть, провалиться сквозь землю, лишь бы не стоять здесь и не произносить следующей фразы.

— Простите за вторжение, но… дело не терпит отлагательств.

Мужчина даже не пошевельнулся. Его пальцы механически продолжили перелистывать страницы лежащего перед ним фолианта. Глаза скользили по строкам, но уже не видели букв, только пустоту. Каждая страница, не приносящая ответа, была каплей, переполнявшей чашу его терпения.

— Ну? — глухо, откуда-то из самой груди, прорычал он.

Слуга заёрзал на месте, беспомощно переминаясь с ноги на ногу.

— Тут… такое дело… — начал он снова, и голос его снова предательски дрогнул и сорвался на высокой ноте.

Геральд резко вскинул голову. Тень от нависших бровей скрыла его глаза, но по напряжённой шее и белым костяшкам пальцев, впившихся в край стола, было ясно — терпение лопнуло.