Хранители Севера

— Нет.

Без объяснений, без мягкости, словно в этом коротком «нет» было скрыто что-то гораздо большее, чем просто родительский запрет. Но он был всего лишь мальчишкой, и однажды, сжав кулаки от обиды и нетерпения, решил: если дед не возьмёт — он пойдёт сам.

Это было в конце так называемых волчьих святок, самых холодных дней в году. Солнце уже поднималось выше, но его лучи были бледными и не грели. Дед, как всегда, ушёл «по делам», а Вейт, сердце которого рвалось из груди, сбежал из дома. Он не взял с собой почти ничего: два старых, зазубренных кинжала, оставшихся от отца, бурдюк с водой, чёрствый кусок хлеба, немного вяленого мяса. Всё, что влезло в небольшой мешок. Сердце стучало в его груди лихорадочно, от предвкушения и страха. Он шёл навстречу своей мечте. Первые часы — почти бежал, с диким азартом. Потом шаг замедлялся, и вокруг становилось всё тише. Молчаливые, голые деревья сменились бескрайним заснеженным полем, поле — белой, ледяной равниной, где не было ни троп, ни теней. Только снег, только завывающий ветер, и только он один. Холод царапал кожу сквозь одежду. Дыхание рвалось из груди белыми клубами пара, пальцы сводило судорогой, но он продолжал идти вперёд, стиснув зубы.

К счастью для него, ледяная пустыня в тот раз оказалась милосердной. Измождённый, продрогший до самых костей, но почти пьяный от счастья и упрямства, Вейт наконец стоял перед своей целью — гигантской ледяной стеной. Она вздымалась в небо, словно сама природа решила навсегда отсечь один мир от другого. Она была выше любой крепостной стены, что он когда-либо видел. Свет отражался от её гладкой, голубоватой поверхности, слепя глаза. По бокам торчали остроконечные льдины, как смертоносные шипы у сказочного зверя, готового разорвать любого, кто осмелится подойти слишком близко. Он стоял, запрокинув голову, и впервые в жизни почувствовал себя крошечным.

Не колеблясь ни секунды, он поднял воротник куртки и начал восхождение. Лёд был безжалостен, каждое движение давалось с болью. Пальцы быстро онемели, дыхание вырывалось белыми клубами и тут же исчезало в морозном воздухе. Ноги скользили по наледи, щёки жгло как огнём, глаза слезились от колючего ветра, но он лез вверх, потому что не мог иначе. Он должен был доказать — себе, деду, всему миру — что достоин. Что он не просто мальчишка из забытой богом деревушки, что он может стать одним из них. Воином Севера. С каждым новым метром мороз становился только сильнее, пробираясь под одежду. Ледяная стена словно оживала, пытаясь сбросить наглого чужеземца. Он цеплялся за крошечные выступы, обдирая ладони в кровь. Шёл вперёд, будто знал, что последний шаг — это всё, что отделяет его от желанного будущего. И вдруг — до него донёсся тихий, прерывистый звук.

Смех?

Он замер на месте, сердце застучало в висках с удвоенной силой. Прислушался, напрягая каждый нерв. И снова — тот же звук. Лёгкий, отчётливо насмешливый, будто кто-то невидимый наблюдает за его жалкими попытками. Или это уже не смех, а просто эхо? Игра ветра? Кто-то был рядом, или его разум начинал играть с ним злую шутку? Мальчик дёрнулся, инстинктивно обернулся, чтобы посмотреть, и в ту же секунду его нога соскользнула с крошечного уступа. Лёд под пальцами внезапно заскользил, и его рука сорвалась. Он повис в воздухе, отчаянно цепляясь одной рукой за небольшой ледяной выступ. Хрипло, с надрывом выдохнул, попытался подтянуться. Безрезультатно. Мышцы дрожали от перенапряжения, каждый нерв вопил от боли и страха, пальцы немели и начали медленно, неотвратимо разжиматься.

Мир перевернулся в глазах, ветер с воем ударил в лицо, обжигая кожу ледяными иглами. Сердце бешено колотилось в горле, в голове, затуманенной болью и страхом, крутилась лишь одна простая и горькая мысль: «Я не смог». А затем стремительное, неудержимое падение. Но удача, вопреки всему, оказалась на его стороне. Глубокий сугроб внизу принял его тело, поглотил с мягким, глухим шумом, как мягкий мрак, как холодное объятие, в котором не было ни тепла, ни спасения, но была хоть какая-то передышка. Вейт чувствовал глухую, далёкую боль, разлитую по всему телу. Он всё ещё дышал, но каждый вдох давался ему с невероятным усилием, был настоящим подвигом. Холод, пронизывающий до костей, полз под кожу, забирался под ногти, цеплялся ледяными когтями за горло, проникая в самую глубь костей. Губы уже посинели, лицо затянулось тонкой коркой инея. Он лежал на спине, неподвижно уставившись в бесконечное, холодное голубое небо. Где-то там, вдалеке, по-прежнему высилась неприступная ледяная стена — его цель, его мечта, его сокрушительное поражение.

«Не закрывай глаза… Держись…»

Но веки наливались свинцовой тяжестью, непреодолимо притягиваясь друг к другу.

Юного мечтателя обнаружили почти у самого подножия ледяной стены. Старый Торен, весь обмотанный грубыми мехами, согнулся над ним, с грохотом упав на колени. Его глаза, выцветшие от времени, бешено бегали по мертвенно-бледному, покрытому инеем лицу внука. Пальцы старика отчаянно дрожали, когда он гладил заиндевевшие щеки Вейта, смахивал с его ресниц крошечные, как бриллиантовая пыль, льдинки.

— Вейт… Вейт, мальчик мой… — сипел он, не слыша в ответ ничего, кроме завывания ветра.

Мальчик не двигался. Его дыхание было еле уловимым, кожа приобрела синюшный оттенок, губы застыли в беззвучной, застывшей мольбе. Жизнь почти покинула его, оставалась лишь тонкая, трепетная нить, которую лютый холод вот-вот должен был перерезать.

И тогда Торен, отбросив все запреты и страхи, сделал то, что считал последним средством. Он упал на колени в снег, вцепился в него окоченевшими пальцами, сорвал с рук толстые рукавицы, и закричал. Закричал не по-человечески, не на языке Бермона. Его хриплый, отчаянный голос прорезал завывание ветра древним, первобытным наречием, которое знали только старики в этих горах. Он звал, умолял, взывал к тем, кто, как он знал, мог услышать.

И они услышали.

Из снежной мглы, из самого сердца метели, вышел высокий, стройный силуэт. Он шёл неспешно, абсолютно беззвучно, словно ветер сам нес его над поверхностью снега. Белая, почти светящаяся рубаха развевалась вокруг него, как знамя, трепетала на ветру, но не касалась ни его тела, ни земли. Холод, сковывавший всё вокруг казалось, не трогал его, напротив, будто расступался перед ним, образуя невидимый кокон. Кожа у незнакомца была бледной, почти прозрачной, с лёгким, едва уловимым оттенком голубого. В нём не было ни капли человеческой жалости, но и вражды тоже. Его глаза, обращённые на умирающего мальчика, были чернее самой тёмной ночи, глубже любой тайны. Он остановился, плавно склонился на одно колено у тела Вейта и молча, без суеты, положил свою ладонь на его обмороженное запястье. Длинные, тонкие пальцы замкнулись вокруг руки, чуть сжались.

— Его ещё можно спасти, — голос прозвучал низко, без эмоций, но с абсолютной уверенностью.

Затем он заговорил снова — уже на своём, незнакомом, певучем языке. Слова тянулись мягко, переливаясь, будто были сделаны не из простых звуков, а из самого дыхания зимы, из инея, из первого света рассвета над снегами.

Торен стоял рядом, затаив дыхание, боясь пошевелиться или издать звук. Он не понимал ни слова из того, что говорил асур, но всем нутром чувствовал: это не просто речь — это обращение. Обращение к кому-то, или, возможно, ко всему, что их окружало — к ветру, ко льду, к самой душе зимы.

И мороз ответил. Он дрогнул, отпрянул от маленького тела. Сначала почти незаметно, как тень, скользящая по снегу, а потом — как голодный волк, вынужденный отступить от своей добычи перед тем, кто сильнее и древнее его. Ледяная хватка, сковывавшая Вейта, ослабла. Снег у его тела начал таять, образуя маленькие лужицы. Пальцы мальчика слабо дёрнулись, ресницы затрепетали, и по его лицу пробежала судорога — жизнь, медленно, но верно, возвращалась в его тело.