Страница 67 из 195
Но было уже поздно. За очередным поворотом внезапно, со скрипом, распахнулась потайная дверь, почти сливающаяся со стеной. Бернар резко замер, инстинктивно отпрыгнув в тень и сжав рукоять меча. Пальцы сжались так сильно, что костяшки побелели.
«Я попал.»
Из проёма вышел мужчина. И вид у него был такой, что по телу пробежал холодный мурашек. Грязная, когда-то белая рубаха висела на нём клочьями, пропитанная потом, жиром и чем-то тёмным. Брюки держались на верёвке вместо пояса. Из-под рваных рукавов торчали жилистые, обожжённые солнцем руки, усеянные грубыми шрамами и засохшими бурыми пятнами. Тёмные, спутанные волосы, слипшиеся от грязи и сала, прилипли ко лбу и вискам. Лицо покрывал толстый сальный налёт, сквозь который поблёскивали маленькие, свиноподобные глазки. Но особенно врезался в глаза кнут в его руке — длинный, из грубой кожи, с зазубренным металлическим наконечником, на котором чернели засохшие сгустки чьей-то крови.
«Животное. Обыкновенное животное в человеческой шкуре.»
Следом за ним, опустив головы и съёжившись, волочились несколько девушек. Кто-то держался за шершавую стену для опоры, кто-то спотыкался на неровном камне, но ни одна не поднимала глаз. Их тела были истощены до предела и покрыты синяками. Старые гематомы, отливающие грязно-жёлтым и зелёным, смешивались со свежими, что ещё наливались лиловым и багровым. Кое-где на коже зияли уродливые, плохо зажившие шрамы от плетей. Их лохмотья, если это вообще можно было назвать одеждой, висели грязными тряпками, насквозь пропитанные пылью, потом и кровью. Тяжёлые кандалы на измождённых лодыжках, соединённые толстыми, короткими цепями, намертво впивались в кожу, оставляя кровавые ссадины и звеня при каждом жалком шаге. У некоторых на бледных, осунувшихся щеках виднелись грязные дорожки от слёз, а на ресницах засохшие, кристаллизовавшиеся капли.
Мужчина заметил его. Его маленькие глазки расширились, а на толстых губах расползлась широкая, мерзкая ухмылка, обнажающая кривые, жёлтые зубы. Улыбка, от которой кровь стыла в жилах.
— Смотри-ка, — прохрипел он, лениво взмахнув кнутом в сторону юноши. — Какой улов подвалил!
Слова были сказаны с отвратительной, тошнотворной гордостью, с каким-то животным самодовольством, аак будто он хвастался новым скотом на рынке.
Бернар почувствовал, как внутри у него что-то с громким треском ломается и вскипает бешеным, неконтролируемым гневом. Всё, что он так тщательно пытался держать под контролем, рвалось наружу. Ладони затряслись, ногти впились в кожу так сильно, что на них выступили капельки крови.
«Вмешайся. Останови это. Сейчас же.»
Внутренний голос кричал, разрывая его изнутри. Тело напряглось, готовое броситься вперёд. Меч был уже наполовину вытащен из ножен, холодная сталь зловеще блеснула в тусклом свете. Но…
«Если я это сделаю — они узнают. Скроются, исчезнут в этих бесконечных туннелях, и мы больше никогда их не найдём. Всё пойдёт прахом.»
Он с такой силой сжал челюсти, что зубы затрещали. Вскипевший гнев давил на грудь, словно расплавленный металл, готовый вырваться наружу. Каждый нерв горел огнём, требуя действия.
«Я должен… Но не сейчас. Мне нельзя вмешиваться, я не могу раскрыть себя.»
Это решение давалось ему мучительно, каждая клетка тела восставала против него.
— Да… хорошенькие… — выдавил он сквозь стиснутые зубы, голос прозвучал хрипло и неестественно. Он резко прикусил губу, не давая себе сказать больше, почувствовав во рту солоноватый вкус крови. Опустил взгляд, чтобы скрыть адское пламя, пылавшее в его глазах.
«Мне жаль… Простите.»
Грудь сдавило так, что стало трудно дышать. Он медленно, почти машинально, скользнул взглядом по пленницам, запоминая каждую деталь: рваные, грязные платья, свежие гематомы под рёбрами, ужасные следы ожогов, кровавые ссадины на щиколотках от тяжёлых цепей. Хаос внутри него грохотал, рвался наружу, как дикий зверь, сорвавшийся с цепи. По спине прошла судорожная дрожь. Он прикрыл глаза на мгновение и сделал шаг в сторону, пропуская их мимо себя, чувствуя, как сердце разрывается на части.
— Да, самых красивых нашёл, — самодовольно протянул наёмник, его ухмылка стала ещё шире. Глаза блестели грязной похотью, в них читалась животная жажда власти над беззащитными. Он облизнул пересохшие, потрескавшиеся губы, медленно, с отвратительным наслаждением, смакуя каждую из своих больных фантазий.
Но вдруг он заметил. Заметил, что одна из девушек — хрупкая, с большими, потухшими глазами — смотрит не в пол, а прямо на Бернара. Смотрит по-настоящему, с последними остатками надежды, мольбой и отчаянной верой. И его лицо мгновенно перекосилось. Щёки налились багровой злостью, глаза сузились до щелочек, ухмылка исчезла, сменившись гримасой ярости.
— Ну, всё, хватит глазеть! Как тупое стадо! Двигайтесь!
Резко шагнув вперёд, он грубо схватил первую попавшуюся девушку, ту самую, что посмела поднять взгляд, за плечо. Та вскрикнула от боли и неожиданности, пошатнулась, не удержалась на ногах и рухнула на колени. Она упала прямо перед Бернаром. Пальцы её тонких, измождённых рук дрожали, когда она судорожно, с последними силами схватилась за его лодыжку.
— Пожалуйста… — едва слышно, на грани шёпота, вырвалось у неё, — помогите нам... умоляю...
Её руки сжимались всё сильнее — худые, болезненно бледные, покрытые заусенцами и кровоточащими царапинами.
— Ах ты! — зарычал мужчина и со всей злости ударил её ногой в бок.
Тонкое, хрупкое тело дёрнулось и отлетело в сторону. Она захрипела от боли, согнулась пополам, схватившись за бок, где уже проступало синее, зловещее пятно. Колени подкосились, руки бессильно дрожали. Она пыталась прикрыть голову, спрятаться, стать как можно меньше, невидимой. Но этого было ему мало.
— Думаешь, тут кто-то над тобой сжалится?! — заорал он, слюнявя губы, и влепил ей ещё один удар. — Неблагодарная! Я тебя сейчас научу смотреть куда положено!
Время замедлилось, растянулось. Бернар чувствовал, как горячая кровь гудит в ушах, а холодный пот стекает по позвоночнику тонкими ручейками. Девушка больше не просила, просто лежала на холодном камне. Её руки бессильно раскинулись, пальцы слегка подрагивали. Плечи вздрагивали от подавленных судорог. Глаза были полуприкрыты, на бледных щеках размазаны грязь и слёзы. Из уголка рта тонкой алой ниткой стекала кровь. Остальные пленницы вжались в стену, припав к земле. Их тела мелко дрожали, кандалы звякали при каждом судорожном вздохе. Кто-то тихо, беззвучно рыдал, слёзы капали на пыльный пол. Кто-то закусил губу до крови, лишь бы не издать ни звука. Гнев распалялся в нём. Меч звал к действию, рукоять жгла ладонь. Он мог убить этого ублюдка. Сейчас. Два быстрых движения — и всё кончено. Холодный клинок положит конец этому кошмару.
«Но если я это сделаю...»
Сзади, из темноты коридора, раздался женский голос — хрипловатый, прокуренный, сорванный годами сигарет и крепкого алкоголя, но при этом невероятно властный:
— Стой, Салли!
Мужчина застыл на месте, будто его ударили невидимой плетью. Он втянул голову в плечи, весь напрягся. Его наглый взгляд мгновенно потух, сменившись подобострастным страхом.
Из той же двери, бесшумной лёгкой поступью, вышла женщина. Высокая, стройная, слишком ухоженная и безупречная для этого места грязи и страданий. На ней было узкое платье цвета тёмного изумруда, облегающее фигуру, как вторая кожа. Ткань переливалась при свете, подчёркивая каждый изгиб. Ни одной лишней складки. На шее — сложное ожерелье из тонких золотых нитей, сплетающихся, как змеи, на ключицах. Запястья украшали ажурные браслеты, лёгкие, словно паутина, но издающие едва слышный, холодный металлический звон. В одной руке она держала изящный веер чёрного лака с золотой инкрустацией. Она не торопилась, брезгливо, одним движением переступила через тело девушки, валявшееся на полу, словно это была куча мусора.