Страница 65 из 195
— Я не уйду, пока вы не расскажете, — твёрдо добавил Бернар, делая шаг вперёд. Тень от его высокой фигуры легла на стол, поглотив пожелтевшие бумаги. В воздухе повисла тяжёлая, давящая тишина.
Саймон фыркнул. Улыбнулся одним лишь краем тонких губ, но на этот раз без тени насмешки.
— Упрямый…
Он провёл ладонью по щетине на щеках, задумавшись. Молчание затянулось, прерываемое лишь тиканьем старых часов где-то в глубине комнаты.
— Ладно, — старик тяжко вздохнул, смиряясь с неизбежным. — Несколько раз я видел, как их люди заходили в переулок у «Дома Роз». Мимо него ты точно проходил. Заметный дом — фасад красный, ставни с вырезами, будто лепестки.
Бернар кивнул, не говоря ни слова. Сердце его тревожно ёкнуло. Да, он помнил этот дом. Слишком яркий, слишком крикливый, и в то же время будто нарочно выставленный на всеобщее обозрение, как приманка.
— Так вот, из этого переулка никто из них не возвращался, словно в воду канул, — продолжил мужчина. — Может, это просто точка сбора, может, потайной вход, а может, и само их логово. Начни оттуда.
— Хорошо, я проверю.
Саймон задержал на нём долгий, оценивающий взгляд. Потом впервые за весь разговор кивнул — коротко, с едва уловимой, но искренней долей уважения.
— Бесстрашный, — тихо произнёс он и покачал головой, и в этом жесте читалось странное смешение чувств. Он не знал, восхищаться ли ему этой отчаянной смелостью или же жалеть её. — Но в этом городе одно только бесстрашие может стоить тебе головы.
Юноша ничего не ответил.
Старик чуть приподнялся, опираясь на стол. Его лицо, освещённое косым лучом света, стало вдруг жёстче, старше.
— Будь осторожен, юнец, — его голос прозвучал с неожиданной силой. — Здесь всё покупается: улицы, гвардия, даже воздух, которым ты дышишь. И каждый, кто улыбается тебе сегодня, может воткнуть нож в спину завтра.
Бернар едва заметно нахмурился. Мысленно он уже отмахнулся от этих слов.
«Не собираюсь я никому доверять. О чём он вообще несёт, этот старик?»
Саймон, увидев эту мгновенную, скрытую реакцию, только снова покачал головой. Жест был старым, почти отцовским — без укора, без насмешки. Будто он читал этого юношу, как открытую книгу, где конец уже был предрешён и его никак не переписать.
Он не стал спорить. Молча поднял капюшон, и тень снова скрыла его лицо, белые волосы и пронзительный взгляд.
«Возраст сказывается», — промелькнуло у него в голове, и уголок его губ дрогнул в едва заметной, снисходительной тени улыбки.
Разговор был окончен. Бернар резко развернулся и направился к лестнице, не оглядываясь и не произнося больше ни слова. Его быстрые, глухие шаги отдавались тяжёлым эхом по старым деревянным ступеням, пока он не исчез внизу, оставив после себя лишь колеблющийся свет лампы да тяжёлую тишину.
Саймон остался сидеть. Его глаза, поблёкшие и выцветшие от времени, неподвижно уставились в пустой дверной проём. Он медленно, с усилием сжал кулаки, костяшки пальцев побелели от напряжения, будто в этом жесте он пытался удержать прошлое, чтобы оно не настигло того юнца.
— Что творят… — пробормотал он почти беззвучно, и его голос сорвался на шёпот. — Совсем же юнец…
На улице тем временем окончательно сгустились сумерки, превратившись в вязкий, почти осязаемый мрак. Город затаился, настал его самый беззаконный час, когда честные люди наглухо запирали ставни, гасили свечи и прислушивались к каждому шороху за дверью. Каждый здесь знал — выйти ночью на улицу значит добровольно шагнуть в пасть к голодному зверю. Все лавки давно опустели: ставни заперты на железные засовы, фонари над входами погашены. Небо заволокло плотной пеленой тяжёлых туч, не пропускавших ни лунного света, ни звёзд. Где-то вдали, за несколькими кварталами, одиноко и тревожно разносился лай сторожевых псов.
Он вышел за порог книжной лавки. На секунду замер, позволив глазам привыкнуть к темноте, скользнув взглядом по густым теням, пожирающим улицу. Капюшон по-прежнему скрывал его лицо, но глаза, привыкшие к ночным дозорам, оставались настороженными, выискивая малейшее движение, улавливая каждый подозрительный шорох. Он сделал первый шаг вперёд, и тёмный плащ мягко зашуршал о его сапоги. Двигался он быстро и бесшумно, прижимаясь к стенам, обходя редкие островки света от окон, не задерживаясь на открытых пространствах.
«Дом Роз» был на другом конце улицы, то самое здание с кроваво-красным фасадом, неестественно ярким и вызывающим даже в этой всепоглощающей тьме. Оно казалось живым организмом, пульсирующим в ночи: окна первого этажа светились тёплым, жёлтым светом, из-за дверей доносился приглушённый гомон, обрывки разухабистой музыки и взрывы громкого, пьяного смеха. Время от времени створки двери распахивались, и наружу, спотыкаясь, выплывали очередные посетители — мужчины с пунцовыми от вина лицами, громкими, заплетающимися голосами и шаткими ногами. У входа, под вывеской, кучковались несколько фигур, курили, переговаривались, смеялись слишком нарочито. Воздух вокруг был густым и сладковато-приторным, спёртая смесь дешёвых духов, перегретого жареного мяса и винных паров. Это место не спало никогда, даже когда весь остальной город замирал в страхе.
Бернар держался в глубокой тени, прижавшись к холодной каменной стене соседнего дома. Он скользнул под низко нависающий балкон, укрылся в глубокой нише, где его полностью поглотил мрак. Пальцы его непроизвольно дрогнули, готовые в любой миг схватиться за рукоять клинка. Мимо, пошатываясь, прошёл мужчина в дорогом, но помятом камзоле, едва переставляя ноги. Он что-то бессвязно бормотал про «восточную жемчужину», громко икнул и, спотыкаясь, поплёлся дальше, волоча одну ногу. Юноша не шелохнулся, слившись с тенью. Только когда неуверенные шаги окончательно затихли за поворотом, он бесшумно вышел из укрытия и, на мгновение оглянувшись, начал медленно обходить здание, ища тот самый переулок.
Переулок, который ему указал Саймон, оказался узким и тёмным. Мрак сгустился здесь особенно плотно, становясь почти осязаемым. Каменная кладка стен была неровной и шершавой, старая брусчатка под ногами просела и скрипела, а в углах копилась липкая, дурно пахнущая грязь. Воздух был спёртым и тяжёлым, пропахшим смесью сырости, протекающей канализации и стоячей воды. Он сделал шаг внутрь. Пятки глухо отстучали по влажному камню, и этот звук был неестественно громким в абсолютной тишине, которая встретила его плотной, давящей стеной. Пройдя несколько метров, он замер.
Тупик.
Переулок упирался в глухую, слепую стену, сложенную из грубого, потрескавшегося от времени камня. Ни дверей, ни арок, ни намёка на проход. Лишь с левой стороны — одна-единственная дверь. Тяжёлая, обитая железом, с массивными заклёпками, явно ведущая в недра «Дома Роз». Над ней чернели два окна, из которых струился мягкий, золотистый свет, бросая на мокрую булыжную мостовую бледные, дрожащие прямоугольники.
— Тьма вас побери, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, и его голос прозвучал глухо. — Здесь тупик.
Он стоял посреди узкого, вонючего переулка, окружённый со всех сторон немым, безразличным камнем.
«Но ведь Саймон сказал... Я уверен, здесь должно быть что-то.»
Окинул стены резким, сканирующим взглядом, стиснул челюсти до боли и шагнул вперёд, проводя ладонью по шершавой, холодной поверхности, покрытой влагой и склизкой плесенью.
— Где же ты…