Страница 63 из 195
Он непроизвольно моргнул, на мгновение отказавшись верить собственным глазам. Казалось, само помещение, каждый его сантиметр, был пропитан фальшью до самого основания. Эти женщины, скользившие по залу с грацией дрессированных пантер, вызывали в нём не желание, а острое, почти физическое чувство отторжения. Каждое прикосновение, каждый шёпот, каждый брошенный украдкой взгляд — всё казалось частью гигантского, заранее отрепетированного спектакля, где ни одна улыбка не была искренней, ни одна эмоция — настоящей. Он вспомнил разговоры с ребятами из разведки, теми немногими, кто имел смелость или слабость побывать в подобных заведениях. Возвращаясь, они делились впечатлениями, их глаза блестели возбуждением, а голоса звучали с наигранной, показной бравадой. Но он так и не смог понять, что именно они там нашли. Как можно стремиться к чему-то настолько пустому, настолько низкому и лишенному всякого смысла? Для него, выросшего в суровых законах чести и долга, это зрелище было глубоко чуждым и откровенно омерзительным. Он был воспитан в иных законах. В суровых землях Атреи не существовало места для подобных развлечений. Там не было деления на «мужчин» и «женщин» — были только бойцы. Воины. Их не судили по рождению или полу, а лишь по тому, насколько твёрдо их рука сжимает рукоять меча, насколько меток удар, насколько упорно они поднимаются после пятого, десятого, сотого падения. Они тренировались бок о бок до седьмого пота, ели скудную пищу из одной миски в молчании, и, когда холод пробирал до костей, деля одну походную кровать, не думая ни о чём лишнем, лишь бы согреться и выжить до утра.
Бернар вспомнил, как однажды на спарринге его с ног сбила Элайна — на вид хрупкая девушка с длинной, заплетённой в тугую косу до пояса. Её стремительный, точный удар был настолько силён, что у него хрустнули рёбра. Он помнил её глаза в тот миг: не мягкие, не заигрывающие, а до предела сосредоточенные, острые, как отточенное лезвие, без капли жалости или сомнения. Там, в Атреи, они не играли в чувства и не допускали и тени слабости. Когда мышцы горели огнём, а дыхание со свистом рвалось из груди, они заставляли себя делать ещё один шаг, ещё один рывок. И это было нормой. Именно так они ковали свою силу, и окровавленные бинты на сбитых в кровь кулаках, и синяки, и ссадины были не стыдными отметинами, а знаками чести, частью их суровой жизни. С каждым днём они становились не менее красивыми, но их красота была подобна красоте закалённой стали — отточенной, холодной и смертельно опасной. Он уважал их, как равных, и никогда не смотрел на них с влечением. Там не было места для желания — там было место только для выживания, долга и чести. И теперь, глядя в этот душный, пропитанный притворством зал, где женщины сводили с ума томными взглядами, касались чужих щёк искусственно нежными пальцами, нашёптывали на ухо слова, лишённые всякого смысла, он чувствовал, как всё, чему его учили, всё, что он считал правильным, обесценивается и рассыпается в прах. Это место было живой насмешкой над всем, что он почитал священным.
Он уже почти развернулся, чтобы уйти, сжавшись от омерзения, как вдруг улицу пронзил резкий, раздражённый крик. Дверь «Дома Роз» с силой распахнулась, и оттуда вывалилась небольшая группа мужчин. Один из них — высокий, дородный, одетый с показной, почти вульгарной роскошью, с массивным перстнем с тёмным камнем на пальце и перстнем-печаткой с гербом на мизинце — был явно вне себя. Его лицо пылало от гнева, а голос, хриплый и властный, с лёгкостью перекрыл весь уличный гомон.
— Чёрт побери! Как эта ведьма могла мне отказать?! — Его голос, густой и заплетающийся от ярости, срывался на визгливую ноту. Он размахивал руками, словно мечами, едва не сбивая с ног зазевавшихся прохожих. — Я пришёл сюда за восточной жемчужиной! Выложил за неё целое состояние! А она... она осмелилась указать мне на дверь!
Его спутники, подобострастно хихикая, рассыпались вокруг него. Кто-то похлопывал его по спине, пытаясь успокоить, кто-то отпускал похабные шутки, стараясь перевести гнев в показное веселье. Но мужчина не унимался. Его лицо заливалось багровой краской, а движения становились всё более резкими и неуклюжими.
Бернар презрительно растянул губы в усмешке, и лишь глубже натянул капюшон на лоб, пряча белизну волос.
— Я не за этим сюда пришёл, — тихо прошипел он сквозь стиснутые зубы, ощущая во рту привкус горечи и чуждости этого места. Не оборачиваясь, он шагнул прочь от «Дома Роз».
Его цель находилась дальше, там, где шум рыночной площади начинал стихать, переходя в глухой, задумчивый гул. В самом конце улицы, на стене невзрачного, тесного дома, едва держалась старая, покосившаяся вывеска. Дерево потемнело от времени и непогоды, цепь проржавела, а краска на буквах облупилась и выцвела. Ветер тихо раскачивал её, заставляя жалобно поскрипывать, и лишь при очень близком рассмотрении можно было разобрать полустёртые слова: «Книжная лавка». Колокольчик тихо звякнул. Бернар осторожно прикрыл за собой тяжелую дверь, не позволив ей захлопнуться. Старая вывеска на двери медленно, со скрипом, повернулась, оповещая: «Закрыто.» Пространство лавки было небольшим, но казалось бесконечно глубоким. Узкие стеллажи из тёмного дерева, почерневшего от времени, вздымались до самого потолка, и каждый был украшен изящной, почти воздушной резьбой — дубовые листья, замысловатые завитки, лица мудрецов, выглядывающие из древесных сучков. В углах полок древесина потемнела от тысяч прикосновений. Воздух был густым и спёртым, пропитанным запахом старой бумаги, потёртой кожи переплётов, сухого клея и пыли. Книги стояли вперемешку — роскошные фолианты в переплётах из бордового бархата и чёрной кожи с золотым тиснением, скромные томики в бумажных обложках и совсем древние, потрёпанные книги с пожелтевшими, оборванными страницами, готовые рассыпаться от одного неосторожного вздоха.
Юноша медленно шёл вдоль высоких полок, кончики его пальцев скользили по шершавым и гладким корешкам, ощущая под собой тиснение золотом, потёртую кожу, шероховатую бумагу. Его взгляд, привыкший выхватывать детали, скользил по названиям: «История Старых Королевств», «Теории внутреннего огня», «Мифология Чёрного моря», «Записи с Северных границ». Эти книги были не просто собранием страниц. Они были молчаливыми хранителями всего, что мир когда-либо считал важным, последним пристанищем забытых истин и утраченных секретов. В самом углу лавки, заваленная свитками и стопками фолиантов, виднелась узкая, почти невидимая винтовая лестница. Её потёртые деревянные ступени, просевшие посередине от долгой службы, уходили наверх, тону в густом полумраке второго этажа.
«Наверное, его комната».
Он уже сделал шаг в её сторону, как в глубине зала, за массивной стойкой у дальней стены, раздался едва уловимый шорох. Тело мгновенно отозвалось напряжением, мышцы спины и плеч пришли в состояние готовности. Он плавно обернулся и беззвучно двинулся к источнику звука. Из-за небольшой, частично прикрытой занавеской из бархата двери за стойкой показался силуэт. Оттуда вышел мужчина лет пятидесяти, неспешно несущий стопку книг в руках. Он двигался с тихой, спокойной уверенностью человека, который знает каждую щель в полу, каждую скрипучую половицу и каждый переплет на этих полках. Глубоко посаженные, проницательные глаза, похожие на два тёмных изюма, медленно обвели помещение и наконец остановились на фигуре Бернара.
— Чем могу вам помочь? — его низкий, хрипловатый голос уверенно разрезал звенящую тишину. Пальцы одной руки продолжали придерживать книги, в то время как другая рука, почти незаметным, отработанным движением, скользнула под стойку.