Страница 62 из 195
— Эй! — взревел один из торговцев, хватаясь за пустую кожаную сумку у пояса. Лицо его побагровело от ярости и беспомощности. — Воры! Опять вы, гады!
Но его крик утонул в общем рыночном гуле, а в ответ ему лишь мелькнул в переулке оборванный подол рубахи, донесся насмешливый топот босых ног по булыжникам — и всё стихло. Эти юркие тени знали каждый закоулок, каждый тёмный двор, каждый проход между домами. Улицы принимали их, укрывали, как старые друзья. Они растворялись в городе, и если ты не видел, куда именно они свернули, то поймать их было всё равно, что пытаться удержать в ладонях дым. Ни один стражник в своих латах и с алебардой никогда не мог угнаться за их голыми пятками, мелькавшими в толпе.
Бернар двигался сквозь толпу, стараясь не задевать плечами разгорячённых горожан. Он сжимал челюсти до боли, чувствуя, как гнев и раздражение подкатывают к горлу едким комом. Длинный тёмный плащ, без единого украшения, скрывал его с головы до пят. Мягкая, но плотная ткань струилась за ним бесшумной волной, не шурша, а лишь слегка колышась в такт шагам. Капюшон был натянут так низко, что из-под его тени виднелся лишь острый подбородок да прядь белоснежных, неестественно белых волос, выбившаяся на лоб. Одной рукой, спрятанной в складках ткани, он инстинктивно прижимал край капюшона, опасаясь, что порыв ветра или неловкий толчок сорвёт его — и тогда всё, маскарад закончится.
Он ненавидел этот проклятый город всем нутром. Лавки с их крикливыми вывесками мелькали по бокам, раскачиваясь на скрипящих кронштейнах прямо над головами. Торговцы надрывали глотки, перекрикивая друг друга, зазывая покупателей с притворной радостью, будто на самом деле приглашали на праздник, а не на грошовую сделку. Воздух был густой и липкий, спёртая смесь запахов жареного на углях мяса, сладкой корицы, человеческого пота, раскалённого на солнце камня и чего-то ещё — кисло-сладкого, тягучего, доносящегося из лавки со странными восточными сладостями. Каждый звук впивался в его сознание занозами: беззаботный хохот детей, бегущих с палочкой сахара в руках, оглушительный скрежет колес телеги, проехавшей в сантиметре от него, приглушённый шёпот за спиной. Белград был для него не просто чужим. Он был враждебным в своей нарочитой, глупой, беспечной жизни. Эти люди были расслаблены, поглощены ничтожными заботами о выборе шёлков, ароматных масел или ярких лент. Они смеялись, ссорились из-за пары медяков, охотились за сиюминутной выгодой, абсолютно не понимая, не чувствуя, что хрупкий мир, в котором они существуют, куплен дорогой ценой и держится на крови таких, как он. Они просто забыли. И это забвение, эта слепота, была самой опасной и самой глупой роскошью, которую они могли себе позволить. Он с горечью вспоминал, что когда-то и его народ позволил себе ту же слабость — и дорого за это заплатил.
Юноша резко напряг плечи, пробираясь сквозь плотную, душную вереницу тел. Внезапный порыв ветра ударил сбоку, заставив полы плаща трепетать, но он успел вовремя прижать капюшон рукой. И в ту же секунду — неожиданный удар. Лёгкий, но стремительный. Кто-то маленький и юркий врезался в него с такой силой, что он едва удержал равновесие и не отшатнулся на стоявшего позади торговца фруктами. Он резко замер на месте. Руки под плащом инстинктивно сжались в кулаки, а челюсти свела судорога сдержанной ярости.
— Ох! Простите, я не заметила… — раздался мягкий, сбивчивый и немного запыхавшийся голос.
Бернар напрягся ещё сильнее. Его пальцы сами потянулись к поясу, туда, где под складками ткани скрывался холодный клинок кинжала. Медленно, почти угрожающе, он обернулся.
Перед ним стояла девушка. Очень юная, лет восемнадцати, не больше. Её почти невесомую фигуру обрамляла пышная копна тёмных, почти чёрных волос, ниспадающих тяжёлыми волнами до самой талии. Огромные карие глаза, широко распахнутые, смотрели на него с неподдельным испугом. Она инстинктивно отшатнулась, споткнувшись о край мостовой, и едва не упала, но её вовремя подхватила и удержала подруга — такая же юная, но с уже твёрдым и колючим взглядом.
— Астра, ну ты что? Мы опаздываем! Мадам будет ругаться! — прошипела спутница, раздражённо хватая её за руку и пытаясь оттянуть прочь, бросив на незнакомца в плаще быстрый, оценивающий и явно недружелюбный взгляд.
Но кареглазая незнакомка не сразу позволила увести себя. Что-то в этом молчаливом юноше приковало её внимание, заставило замереть на месте. Он был не просто чужим, он выглядел так, будто явился из другого измерения, со страниц мрачной легенды. Его прямая, гордая осанка, его широкая, собранная фигура под плащом — всё в нём резко контрастировало с мягкими, округлыми формами горожан, которых она привыкла видеть. Даже в глубокой тени капюшона угадывались резкие, холодные черты лица и пронзительный взгляд, сверкающий, как осколок льда в утреннем свете. И в этом взгляде читалась такая бездна отчуждённости, скрытой силы и чего-то по-настоящему тёмного, что по её спине непроизвольно пробежала мелкая дрожь смешанная со странным, необъяснимым интересом.
Подруга, фыркнув, уже тащила её за собой, и Астра, спотыкаясь, наконец позволила увести себя, исчезая в толпе шаг за шагом.
Бернар с глухим недовольством проводил их взглядом, а затем его внимание приковало здание, в которое они скрылись. Оно выбивалось из общей рыночной картины, как яркое пятно. Фасад, целиком отделанный панелями из тёмного красного дерева, будто тлел изнутри, отливая медью и золотом. Тёплый, насыщенный, почти огненный цвет яростно контрастировал с блёклыми, песочного оттенка стенами соседних лавок. Дверь — низкая, массивная, из того же дерева, с тяжелыми бронзовыми ручками в виде причудливо раскрытых цветочных лепестков. Над ней висела кованая вывеска: алая роза, неестественно крупная, будто выкованная из расплавленного рубина и отполированного золота. Под ней вилась изящная надпись: «Дом Роз». Оттуда, из-за прикрытых штор, доносился приглушённый, но громкий женский смех, звон бокалов, обрывки какой-то томной мелодии. Сквозь плотные ткани окон, подсвеченных изнутри мягким, золотистым светом, смутно угадывались силуэты. Слишком близкие, слишком переплетённые друг с другом силуэты. Прохожие, проходя мимо, невольно замедляли шаг, скользя взглядами по нарядному фасаду, но затем почти всегда торопливо отводили глаза. Кто-то — с жадным, неприличным любопытством. Кто-то — с неприкрытой завистью. Кто-то — с брезгливым осуждением. Но никто не оставался равнодушным. Это место дышало запретным плодом, и этот аромат был сладок и опасен.
Юноша нахмурился, и его губы сами собой скривились в гримасе отвращения под тенью капюшона. Заведение лоснилось показным богатством, кричащей вычурностью, но во всей этой красоте сквозило что-то неприличное. Он не был склонен к поспешным выводам, но ему не потребовалось и минуты, чтобы понять суть этого места. Он видел, как туда входили мужчины. Только мужчины. Один за другим. Большинство — в дорогих, но неброских плащах, с надвинутыми капюшонами, скрывающими лица. И у всех у них был один и тот же взгляд — быстрый, крадущийся, полный внутренней борьбы, словно они тайком пробирались не через этот порог, а сквозь собственную совесть, стараясь не разбудить в ней стыд.
И всё же любопытство, его старый и коварный враг, на миг опередило врожденную осторожность. Бернар сделал несколько шагов в сторону здания, стараясь слиться с тенью от соседнего дома. Как раз в этот момент массивная дубовая дверь, украшенная коваными узорами, бесшумно распахнулась, впуская внутрь двух новых посетителей. Они вошли с непринуждённостью, граничащей с наглостью, будто в том, чтобы оказаться здесь, не было ровным счётом ничего постыдного. Волна воздуха изнутри ударила ему в лицо, и он на мгновение замер. Внутри царила атмосфера удушающей, изысканной роскоши, но не той, что рождает восхищение, а той, что давит. Это была притворная, ненастоящая роскошь. Она не согревала, а хищно обволакивала, как парфюм со сладким, но подозрительным запахом. Полы были застелены мягкими, глушащими шаги коврами с замысловатыми восточными узорами, по которым скользили туфли и босые ноги. Потолок, расписанный сияющими масляными красками с изображением томных нимф, казалось, давил сверху. Вдоль стен ниспадали тяжелые бархатные шторы цвета спелой сливы, создавая иллюзию интимности и полумрака даже в просторном зале. Воздух звенел от приглушенного звона хрустальных бокалов, взрывов искусственного, слишком громкого смеха и тихой, навязчивой музыки. Повсюду были женщины. Женщины в одежде, которую сложно было назвать нарядами — это были скорее лёгкие, полупрозрачные тряпицы, сотканные из тончайшего шёлка и чужих нескрываемых желаний. Они встречали гостей с заранее заученными, отточенными репликами и идеально выверенными, плавными жестами. Их улыбки были сладкими и липкими, как прокисший сироп. Движения — отточенными, искусственными, но от этого не менее притягательными для тех, кто пришел сюда за забвением. Их взгляды скользили по залу игривыми, обольстительными искорками, но за этой игрой сквозила глубокая, бездонная, как колодец пустота.