Хранители Севера

«Как здесь можно остаться равнодушной?»— подумала она, и в этот самый миг мимо неё, едва не задев плечом, стремительно пробежала юная служанка с огромной охапкой белоснежных лилий. От цветов шел такой резкий, пьяняще-сладкий аромат, что девушка не удержалась и вдохнула его полной грудью, чувствуя, как голова слегка кружится от этого благоухания.

Дворец жил своей собственной, кипучей жизнью — насыщенной, многоголосой, гудящей, как гигантский улей. Вот горничная, прижав к груди огромный ворох белья, от которого пахнет свежестью и солнцем, торопливо неслась по коридору, но, завидев медленно идущих гостей, растерялась, споткнулась о собственные ноги, и из её рук выскользнула одна из простыней. Она медленно, почти грациозно, опустилась на отполированный пол, легким облаком распластавшись на мраморе. Чуть поодаль поварёнок, с перекошенным от усилия лицом тащил тяжёлый деревянный поднос, доверху наполненный спелыми, ярко-красными гранатами. Увидев чужеземцев, он замер на месте. Его глаза округлились от изумления, рот приоткрылся. Один из круглых фруктов, поддавшись инерции, покатился по подносу, сорвался за край, за ним другой, и вскоре мраморная плитка у его ног наполнилась тихим, сухим шуршанием катящихся во все стороны алых шаров. Даже старый, видавший виды камердинер в безупречном черном сюртуке, застыл на полпути к почтительному поклону, будто его кто-то заморозил. Его глаза расширились, а холеная рука в белой перчатке сама собой, по старой привычке, легла на грудь.

— Это же они… — прозвучал чей-то сдавленный, полный благоговейного ужаса шёпот за спиной у Талли.

Асуры.

Те самые, о подвигах и ярости которых слагали баллады и страшные сказки. Те, чьи имена шептали поздно вечером у костров, оглядываясь через плечо.

В этот момент из-за угла, неся тяжёлое ведро с холодной, плескавшейся водой, выскочила ещё одна служанка, совсем юная. Она едва успела повернуть и буквально наткнулась на процессию. Девушка побледнела моментально, до синевы вокруг губ, словно перед ней предстали не люди, а самые настоящие живые призраки. Руки её задрожали, мускулы ослабли, и ведро с оглушительным, нелепо громким грохотом опрокинулось на бок. Вода с шумом хлынула на пол, растекаясь широкой, блестящей лужей, в которой на мгновение отразились их перекошенные, дрожащие силуэты. Служанка отскочила назад, сжавшись в комок, всячески стараясь стать меньше, и замерла в ожидании неминуемого крика, брани, может быть, даже удара. Её бледные губы беззвучно дрожали. Она бросила умоляющий, испуганный взгляд на старшую горничную Сьеру. Но та даже бровью не повела, не повысила голоса, лишь смерила виновницу холодным, уничтожающим, полным молчаливого осуждения взглядом, который был страшнее любого крика. В коридоре повисла гробовая, неловкая тишина, нарушаемая лишь тихим журчанием воды, растекающейся по полу. Мелисса, шедшая немного впереди, обернулась на этот грохот. Её усталые глаза встретились с широко раскрытыми глазами Талли. И вдруг она негромко, сдавленно хмыкнула, а затем тихо рассмеялась, прикрывая рот ладонью.

— Что? — Талли с искренним удивлением приподняла бровь, глядя на неё. — Что вообще в этой ситуации может быть такого смешного?

— Просто... Вспомнила, как мы когда-то в дороге шутили, будто наша странная компания — это одна большая, шумная и вечно голодная семья. Ну знаешь, со своими дурацкими традициями и общим несчастьем, а теперь взгляни на них, — она чуть заметным движением подбородка указала на замерших слуг. — Выглядит так, будто вся наша «семейка» явилась с незваными визитом.

Талли фыркнула, скептически закатив глаза к расписному потолку:

— И ты думаешь, им подойдет такое милое объяснение про «семью»? Да они смотрят на нас, как на ожившие легенды или мифических чудовищ. Неужели эти люди до сих пор верят в те детские сказки?

Девушка лишь усмехнулась в ответ, пожимая плечами. Как бы там ни было, куда бы они ни приходили, их появление всегда вызывало переполох.

Они продолжили путь, поднимаясь по широкой мраморной лестнице, которая плавно закручивалась спиралью вверх. Ступени, белые с тонкими золотыми прожилками, искрились в мягком свете массивных бронзовых бра. Вдоль лестничного пролета тянулась галерея, украшенная огромными полотнами: на них замерли сцены былых великих битв, пышных коронаций и старых, суровых героев в сияющих доспехах. Там, наверху, начиналась другая, более приватная часть дворца — гостевые покои.

— Ваша комната, принцесса Мелисса, — произнесла Сьера, останавливаясь перед высокой дверью, украшенной тонкой, почти филигранной резьбой, изображавшей переплетающиеся виноградные лозы. — Леди Талия, ваши покои здесь же, по соседству. Между комнатами есть внутренний проход, — добавила она, указывая на едва заметную узкую дверцу рядом.

Талли бросила на подругу многозначительный, игривый взгляд, и на ее лице расплылась довольная ухмылка:

— О, как удобно устроилось.

Тем временем Бернар, шедший позади всех, незаметно замедлил шаг. Его острый взгляд скользил по углам, нишам и оконным проемам, он проверял: всё ли под контролем, нет ли лишних ушей за тяжелыми портьерами, не наблюдает ли за ними кто-то свысока с галерей. Но в этот момент горничная обернулась, ловко и безошибочно перехватив его настороженное внимание.

— А вы, молодой человек, пройдемте со мной, пожалуйста, — сказала она ровным, но не допускающим возражений тоном. — Ваши покои подготовлены в другом крыле, в конце этого коридора.

Он кивнул, но перед тем, как сделать шаг, его взгляд ещё раз скользнул по Мелиссе.

— Я зайду к вам чуть позже, —почти шепотом произнёс он, но она услышала. И с этими краткими словами он развернулся и последовал за женщиной, скрывшись за поворотом.

Переступив порог своих покоев, Мелисса замерла на месте. Дыхание её перехватило, а сердце на мгновение замерло от внезапно нахлынувшего восторга. Она будто шагнула не просто в другую комнату, а в другой, сияющий и безмятежный мир. Помещение было огромным, просторным, утопающим в мягких, светлых пастельных тонах. Стены цвета тёплого молока и бежевого песка плавно переходили одна в другую, создавая ощущение невероятного уюта и воздушного простора одновременно. Воздух здесь был прохладным и свежим, и в нём витал тонкий, едва уловимый аромат — смесь ночного жасмина и свежего лимонного вербена, точь-в-точь как в садах, что цвели за окнами. Высокие арочные окна, почти от самого пола, впускали внутрь потоки солнечного света. Он был золотистым и мягким, рассыпался по отполированному мраморному полу причудливыми бликами, отражался в глянцевых поверхностях лакированной мебели, играл и застревал в бесчисленных подвесках хрустальной люстры, превращая её в парящее под потолком мерцающее звездное облако. Тонкие, почти невесомые занавеси из самого легкого шёлка тихо шевелились, колышимые едва уловимым сквозняком.

В центре комнаты возвышалась огромная кровать с высокими позолоченными колоннами, поддерживающими балдахин. Бархатные покрывала цвета песочного золота и слоновой кости выглядели столь плотными и тяжелыми, что, казалось, могли стать надежной защитой от любых тревог и дурных снов. Поодаль стоял изящный туалетный столик, инкрустированный сложной мозаикой из перламутра и мелких темных драгоценных камней. Но вся эта роскошь меркла перед тем, что открывалось за стеклянной дверью балкона. Девушка распахнула её настежь и вышла под лёгкий ветерок. Её руки автоматически, легкими движениями, поправили прическу, убрав выбившиеся пряди. И она застыла, охваченная видом, открывающимся с высоты. Внизу, прямо под балконом, раскинулись дворцовые сады. Казалось, они простирались до самого горизонта, утопая в буйной зелени и цветущих арках. Ветви деревьев гнулись под тяжестью спелых плодов и ярких бутонов, а изящные песчаные аллеи вились между клумбами. Белоснежные мраморные беседки прятались в зарослях плетистых роз, а фонтаны в центре площадей играли с лучами солнца, разбивая свет в мириады сверкающих золотых и алмазных брызг. А за пределами самих садов, за высокой стеной, лежал город. Крыши домов, улицы, площади, и люди, крошечные с этой высоты, двигались по ним размеренно и неторопливо, издалека напоминая части одной огромной, идеально выверенной и живой картины.