Хранители Севера

«Чёрт возьми, как я могу обсуждать с ней государственные дела, когда единственное, о чём я могу думать, — это как её губы будут чувствовать под моими?!»

Изначально он решил быть осторожным, дать ей время, не давить. Но одна только мысль о том, что на неё смотрят другие мужчины, что они тоже видят её красоту, её силу, её незаурядность, поджигала в нём дикую, первобытную ревность, чёрным пламенем пожирающую рассудок. Он хотел, чтобы она принадлежала только ему. Чтобы никто другой не смел даже смотреть в её сторону, не смел и мечтать.

— Тогда ты проводи свою черту, — хрипло, с надрывом выдохнул он, наклоняясь так близко, что его слова смешались с её прерывистым, горячим дыханием, — а я буду каждый раз её переступать. Снова и снова. До тех пор, пока ты сама не сотрёшь её навсегда.

Ветер сорвал с лиан облако белых, душистых лепестков и закружил их в призрачном, беззвучном вальсе вокруг них, но девушка уже ничего не видела. Их дыхание сплелось воедино, и весь мир — огни сада, доносящаяся из зала музыка, сам дворец — перестал существовать. Его поцелуй обрушился на неё внезапно и властно. Он был страстным, жадным, требовательным, как первый глоток воды для умирающего от жажды в пустыне. Он вцепился в её губы, прижал её к холодному, шершавому камню перил, словно пытался вырвать из неё силой все сомнения, все страхи, все условности, что стояли между ними.

Она замерла на мгновение, её тело напряглось в последней, отчаянной попытке сохранить ту самую тонкую, невидимую линию, которую она сама же и провела между ними. Но каждая секунда, каждый его властный вздох, каждое прикосновение безжалостно рвало её сопротивление в клочья. Она не знала, чего боится сильнее — его неукротимой, почти дикой силы или своей собственной, внезапно прорвавшейся наружу готовности отдать ему всё, что так старательно прятала и запирала в глубине души долгие годы.

Её ладони инстинктивно упёрлись в его грудь — слабая, тщетная попытка остановить, оттолкнуть, вернуть себе хоть крупицу контроля над ситуацией и над собой. Но он не позволил. Его сильные, уверенные руки крепко, почти болезненно сомкнулись на её талии. Адриан притянул её ещё ближе, так, что между ними не осталось и намёка на пространство, не осталось ни капли свободы для манёвра. Поцелуй стал глубже, смелее, настойчивее. Каждое движение его губ, каждое властное движение его языка методично, неумолимо ломали последние остатки её обороны, сметая все преграды.

Мелисса сначала боролась, пыталась отстроить хоть какую-то дистанцию. Но когда его пальцы скользнули по тонкой, почти невесомой ткани её платья, когда она сквозь шёлк почувствовала обжигающее, живое тепло его ладоней на своей коже — что-то внутри неё окончательно и бесповоротно обрушилось, рухнуло с оглушительным грохотом. С громким, сдавленным стоном, вырвавшимся из самой глубины её существа, она ответила. Она открылась ему полностью, без остатка, впиваясь в его губы с той же жадностью, ловя каждый его выдох, каждый низкий, хриплый стон. Она прижималась к нему ближе, отчаянно, жадно, словно боялась, что ещё одно мгновение, и он растворится в ночи, как мираж, оставив её одну с этой пустотой. Её пальцы впились в его волосы, притягивая его ещё ближе, стирая последние границы, растворяясь в нём.

Адриан отпустил её талию лишь для того, чтобы его ладони смогли совершить неторопливое, исследующее путешествие вдоль всей её спины. Он скользнул пальцами по изгибу бёдер, ощутил под тонкой тканью платья каждую косточку её хрупкого позвоночника, каждую напряжённую, дрожащую мышцу. Он хотел запомнить всё: каждую её дрожь, каждый прерывистый вздох, каждый стук её сердца, отдававшийся в его ладонях. Она больше не пыталась уйти. Наоборот, её пальцы, запутавшиеся в его волосах, чуть потянули его голову назад, обнажая горло, и он не сдержал низкого, хриплого стона. Его сердце колотилось так бешено, что она чувствовала его безумный ритм сквозь слои одежды, словно оно билось не в его груди, а в её собственной, став их общим пульсом. Этот миг, растянувшийся в вечность, принадлежал только им двоим — застывшим в объятиях на краю ночи, под крошечными звёздами-лампами и бесшумным падением лепестков.

Когда они наконец, с усилием оторвались друг от друга, их груди тяжело, прерывисто вздымались, ловя ртом прохладный ночной воздух. Ветер обдувал их разгорячённые, пылающие лица, но не мог остудить жар, разлившийся по венам густой, сладкой лавой.

Он чувствовал, как его губы всё ещё горят от её прикосновения, и не смог сдержать широкой, сияющей, почти дурацкой, мальчишеской улыбки, расплывшейся по его лицу. Юноша уже не помнил, когда в последний раз чувствовал себя настолько живым, настолько настоящим. Каждая клетка его тела пела от счастья, что, казалось, его душа готова была выплеснуться наружу и осветить всё вокруг.

Мелисса, заметив его выражение, смущённо, почти стыдливо отвернулась, пытаясь спрятать своё раскрасневшееся, пылающее лицо в складках его смятой рубашки у плеча. Но он мягко, но настойчиво взял её за подбородок, заставляя вновь встретиться с ним взглядом. На её щеках пылал яркий, не сходящий румянец, а потемневшие, огромные глаза блестели влажным блеском.

Адриан вдруг рассмеялся. Низко, немного хрипло, от всей души. Этот глубокий, искренний смех прошёл по её телу приятной, согревающей вибрацией, заставив кожу покрыться мелкими мурашками. Он не разжимал объятий, наоборот, притянул её ещё крепче к себе, укрывая от ночной прохлады своим теплом и широкими, надёжными плечами.

— Теперь попробуй убежать, — прошептал он ей в самые пряди волос, и в его срывающемся голосе звенела такая безудержная, чистая радость, что сердце у неё сжалось от нахлынувшей, щемящей нежности. Он чувствовал, как счастье пульсирует в его груди горячими, живыми волнами, заполняя каждую частичку его существа.

— Нам… нам действительно нужно возвращаться, — наконец выдохнула она, но в её голосе не было и тени прежней, ледяной твёрдости, только сбивчивое, предательское дыхание и сладостная, расслабляющая слабость во всём теле.

Ей самой не хотелось делать ни шага прочь из этого убежища, что так внезапно и прочно образовали его руки. Его грудь под её щекой поднималась и опускалась в тяжёлом, ровном, успокаивающем ритме, и этот звук был для неё сейчас реальнее и важнее любых слов и доводов рассудка. Здесь, прижавшись к нему, было так тепло, надёжно и правильно, что она готова была забыть обо всех договорах, королевствах и долгах. Но с невероятным усилием воли она заставила себя выпрямиться, хоть пальцы её всё ещё цеплялись за складки его одежды, не желая отпускать окончательно, боясь, что это волшебство рассыплется.

— Только если ты думаешь, что… что это как-то повлияет на наше обсуждение завтра, ты сильно ошибаешься, — сказала она, стараясь вложить в голос сталь и лёд, но слыша, как он предательски дрожит и срывается на полуслове. Внутри же, в самой глубине, сжался холодный, тяжёлый комок страха и сомнения: а что, если для него всё это — лишь искусный ход в большой игре? Блестящая часть тонкого, продуманного расчёта?

Адриан слегка отстранился, и его взгляд, ещё секунду назад такой тёплый и сияющий, стал пронзительным и по-настоящему обиженным. Такой глубокой, искренней обиды, что её собственное сердце болезненно сжалось от острого укола вины.

— Как тебе вообще такое могло прийти в голову? — его голос прозвучал низко, с лёгким, опасным рычанием на глубине. — Всё, абсолютно всё, что я когда-либо говорил или делал по отношению к тебе, было на сто процентов искренним. Всегда. Без исключений.

Девушка облегчённо выдохнула, почувствовав, как тот давящий камень страха и сомнения на её груди наконец рассыпается в прах. Она снова посмотрела ему прямо в глаза. Ей стало до боли неловко за своё мелькнувшее недоверие, за то, что она хоть на миг могла усомниться в нём. Не раздумывая, движимая чистым, спонтанным порывом, она сама потянулась к нему и коснулась его губ своими в коротком, лёгком, но безмолвно красноречивом поцелуе. В нём было всё: и извинение, и обещание, и робкое, но твёрдое «я верю тебе».