Хранители Севера

«Что-то мне подсказывает, что это далеко не конец и ничего хорошего оно нам не сулит...» — пронеслось в голове, и по спине пробежала холодная, неприятная дрожь предчувствия.

Брайан подошёл к ним почти бесшумно, заняв место рядом с Талли, своим телом частично заслонив Бернара. Он нахмурил густые брови так, что между ними легла глубокая, озабоченная складка. Он до сих пор не мог понять, почему асур с самой первой минуты пребывания в столице испытывал ко всем здесь, ко всей этой обстановке, такую лютую, неприкрытую неприязнь. Казалось, его ненависть к Бермону только копилась и крепла, сгущаясь, как чёрная, грозовая туча перед ураганом. Встретив тревожный, растерянный и вопрошающий взгляд Талли, он на мгновение заколебался, но затем резко выпрямил спину и, чуть склонив голову в почтительном, безупречном поклоне, произнёс с подобранной на ходу, лёгкой, обезоруживающей улыбкой:

— Принцесса Доротея, не окажете ли вы мне великую честь разделить со мной этот танец? Музыка, как нарочно, такая прекрасная сегодня.

Он знал, что это единственный возможный в данной ситуации способ отвлечь разъярённую, обделённую вниманием принцессу и хоть как-то разрядить накалённую до предела обстановку. Он лишь молча надеялся, что Талли поймёт этот вынужденный тактический манёвр и не станет упрекать.

Лицо Доротеи преобразилось в одно мгновение. Надменная, победоносная улыбка медленно растянула её тонкие губы, придавая им выражение самодовольной кошки, только что поймавшей мышь. Она грациозно, с преувеличенной, театральной нежностью вложила свою ладонь в его протянутую руку и, бросив Талли через плечо вызывающий, торжествующий взгляд, полный презрения, позволила увлечь себя в пестрый водоворот танцующих пар.

Девушка с облегчением взглянула на Брайана, который, улучив момент, успел скорчить ей за спиной Доротеи такую смешную и ободряющую, почти детскую рожицу, что у неё едва не вырвался сдавленный, нервный смешок. Но как только пара скрылась в вихре вальса, её лицо снова стало серьёзным и суровым. Она резко развернулась к другу и, не дав ему и слова вымолвить, схватила его за запястье с такой силой, что кости неприятно, громко хрустнули.

— Пошли, — прошипела она сквозь стиснутые зубы, и в её глазах горел такой яростный огонь, что, казалось, она готова придушить его прямо здесь, на этом самом сияющем паркете, невзирая на публику.

Бернар не сопротивлялся. Он покорно, с опущенной головой пошёл за ней, пробираясь сквозь толпу зевак и расшумевшихся, возбуждённых гостей, чувствуя, как её тонкие, но сильные пальцы впиваются в его руку мёртвой, стальной хваткой. Талли шла впереди, не оборачиваясь, сжав бледные губы в тонкую, белую, безжалостную линию. Каждый её шаг был отчётливым, гневным, а вся её осанка, от выпрямленной спины до резких движений, выдавала готовность к немедленной, неотвратимой расправе.

Они шли к выходу, оставляя за спиной гул бала, музыку и сотни любопытных глаз.

МЕЛИССА

На балконе было прохладно и свежо, как в горном ущелье на рассвете. Ночной ветерок пробегал по оголённой спине Мелиссы, заставляя её слегка вздрагивать, и играл выбившимися из сложной причёски прядями, принося с собой густой, сладковато-пряный аромат ночных фиалок и жасмина. Лианы, густо опутавшие старинные кованые перила, казались живым, дышащим ожерельем из белых, восковых бутонов, которые один за другим раскрывались в лунном свете, будто подчиняясь какому-то тайному, неведомому приказу. Она подошла ближе к краю, коснулась ладонью перил.

Внизу, подобно волшебному, переливающемуся ковру, раскинулся ночной сад — целый мир, сотканный из мерцающих огоньков и глубоких, бархатных, почти осязаемых теней. На ветвях старых, разлапистых деревьев висели крошечные стеклянные лампы, и их мягкий, золотистый свет создавал иллюзию, будто самые яркие звёзды спустились с небес и запутались в густой листве. По аккуратным, посыпанным светлым гравием дорожкам медленно, не спеша бродили пары гостей; их приглушённый, далёкий смех и тихие, интимные голоса тонули в умиротворяющем шелесте листьев, напоминая отдалённый, убаюкивающий шёпот морского прибоя. Чуть поодаль, в окружении тёмных, стройных кипарисов, словно плачущих великанов, тихо журчал фонтан. Причудливые каменные рыбы, выгнувшись в вечном, застывшем прыжке, словно пытались укусить само небо, дотянуться до луны. Вода стекала по их гладким плавникам ровной, серебристой, звенящей струёй, и этот монотонный, успокаивающий звук был единственным, что не позволяло звенящей тишине стать слишком гнетущей и тяжёлой.

Девушка глубоко, полной грудью вдохнула. Ночной воздух, чистый, холодный и острый, резал лёгкие, но тревогу, сидевшую глубоко внутри, он не развеял, лишь заставил её затаиться, словно испуганного, но опасного зверька в густых, тёмных зарослях, готового выпрыгнуть в самый неподходящий момент.

— Как здесь красиво… — заворожённо, почти беззвучно прошептала она, не отводя глаз от мерцающих внизу, как светлячки, дорожек.

Адриан стоял чуть позади, прислонившись плечом к дверному косяку. В лунном свете, падающем косыми полосами, его профиль казался более резким, задумчивым и по-настоящему серьёзным, чем при ярком, искусственном свете люстр. Он сделал шаг вперёд, заглянул ей в лицо, стараясь поймать её ускользающий взгляд:

— Ты не замёрзла?

Не дождавшись ответа, он снял свой тёмный, идеально сидящий на нём пиджак и накинул его ей на плечи. Мелисса вздрогнула от неожиданности и внезапного, согревающего тепла, которое разлилось по коже. Ткань ещё хранила живое тепло его тела и едва уловимый, но такой знакомый терпкий запах — смесь дорогого табака. Она медленно, почти нерешительно повернулась к нему. Их лица оказались так близко, что дыхание смешалось в единое маленькое облачко, повисшее на холодном ночном воздухе. На её губах появилась тихая, чуть дерзкая, смущённая улыбка, в которой читалось и растерянность, и внезапно вспыхнувшая, запретная смелость.

— Мне не холодно, — сказала она, поднимая подбородок и глядя прямо ему в глаза, в тёмных глубинах которых отражались огни сада и её собственное, смущённое отражение. — Неужели ты забыл, кто я?

— Как я могу это забыть, если ты постоянно проводишь между нами эту чёртову, невидимую черту? — с горькой, усталой усмешкой заметил он.

— Кто-то же должен… — начала она, пытаясь найти оправдание, но голос внезапно дрогнул и оборвался.

Она отвела глаза, не в силах больше выдерживать его пристальный, испытующий взгляд, и откинулась чуть назад, инстинктивно отстраняясь от его губ, которые висели в считанных сантиметрах от её кожи, маня и пугая одновременно. Её сердце колотилось так бешено и громко, что, казалось, его отчаянный стук был слышен даже ему сквозь тишину ночи. Он был слишком близко. Его излучаемое тепло, его уникальный, сводящий с ума запах, его сбитое, тяжёлое дыхание — всё это методично, неумолимо разрушало все её оборонительные укрепления. Её железная, годами выстраиваемая выдержка трещала по всем швам, грозя рухнуть в одно мгновение. Сколько бы она ни отрицала это, он пробуждал в ней те самые запретные, тщательно скрываемые и задавливаемые чувства, которые с каждой их новой встречей становилось всё сложнее и сложнее заглушить разумом.

Адриан медленно, почти с показной небрежностью упёрся руками в холодные, покрытые росой перила по обе стороны от неё, замыкая её в тесном, интимном пространстве между своим телом и каменной балюстрадой. Отступать было некуда. Его лицо было так близко, что она видела, как напряглись мышцы на его шее, как мелко дрожала кожа у виска от невероятного усилия, с которым он сдерживал себя. Его взгляд потемнел, стал глубже, тяжелее, наполнился таким неприкрытым, голодным желанием, что у неё в груди перехватило дыхание. Её запах сводил его с ума, вытесняя все мысли о долге, приличиях и о всём королевстве. Как же он отчаянно хотел прикоснуться к этим губам: мягким, слегка приоткрытым от волнения, невероятно манящим. Она полностью, безраздельно захватила его разум и все его чувства.