Хранители Севера

Глава 21

Бальный зал дышал роскошью. Свет от бесчисленных хрустальных подвесков огромных люстр дробился на тысячи ослепительных искр, играя на гранях бокалов, золотой вышивке мундиров и гладкой поверхности светлого дерева столов. Воздух гудел от приглушённого, сдержанного смеха, таинственного шелеста шёлка и мерного гула сотен голосов, сливавшихся в один спокойный, праздничный гул, напоминающий отдалённый шум морского прибоя.

Платья дам были похожи на самые редкие и прекрасные ночные цветы, распустившиеся в этом искусственном раю. Бархат цвета спелой, почти чернильной сливы, атлас нежного оттенка утренней зари, тяжёлый шёлк, повторяющий таинственную глубину морской волны. С каждым движением, с каждым шагом в замысловатом танце ткани шелестели, перешёптываясь между собой, а расшитые золотыми и серебряными нитями узоры вспыхивали, будто живые светлячки.

Мужчины в строгих тёмных фраках и расшитых золотой нитью парадных мундирах смотрелись не менее впечатляюще и властно. Их движения были отточены, сдержанны и полны незыблемого достоинства. Золотые аксельбанты, тускло поблёскивающие ордена на широкой груди, массивные перстни с фамильными печатями на сильных, привыкших держать оружие пальцах — каждая, даже самая малая деталь, безмолвно, но красноречиво говорила о высоком положении, несметном богатстве и неограниченной власти. Они склонялись в изящных, почтительных поклонах, их твёрдые руки уверенно вели партнёрш в вихре танца, а в спокойных, оценивающих глазах читалась привычная, врождённая уверенность тех, кто с пелёнок знает себе настоящую цену.

Столы, расставленные вдоль стен, буквально ломились от изысканных угощений. На массивных серебряных блюдах, отполированных до зеркального блеска, громоздились замысловатые пирамиды из экзотических фруктов — рубиновые гранаты, бархатистые, словно обтянутые кожей младенца, персики, тяжёлые гроздья винограда, каждая ягода которого была искусственно покрыта тончайшим инеем сахарной пудры. Рядом, на изысканном белоснежном фарфоре с кобальтовой росписью, располагались более сложные, диковинные яства: нежные паштеты из дичи, украшенные ажурными узорами из свежей зелени, прозрачные, почти как стекло, ломтики копчёной рыбы на воздушной подушке из зелёного салата, крошечные тарталетки с золотистой, рассыпчатой корочкой, от которых в воздух поднимался тёплый, дразняще-пряный пар.

В самом центре зала плавно и торжественно кружились пары. Лёгкие, скользящие шаги вальса сменялись чёткими, церемонными ритмами полонеза. Музыка лилась с небольшой, утопающей в зелени галереи, где музыканты с полной самоотдачей и вдохновением вели свою сложную партию. Скрипки пели высоко, чисто и пронзительно, виолончель отвечала им густым, бархатным, волнующим аккомпанементом, а фортепиано скрепляло всё это звуковое великолепие воедино, задавая незыблемый, завораживающий ритм. И над всем этим празднеством парил уходящий в заоблачную высь расписной потолок. Фигуры ангелов и античных богинь на старинных фресках казались почти живыми в этом мерцающем свете; они, казалось, с молчаливым любопытством наблюдали за земным празднеством с своей небесной высоты, утопая в лёгкой дымке, что поднималась от горящих свечей и тёплого, густого дыхания возбуждённой толпы.

И вот, в самый разгар веселья, огромные двойные двери из белого, резного дерева, украшенные тончайшей золотой резьбой, медленно, с торжественным скрипом распахнулись. В зал тут же ворвался свежий поток прохладного ночного воздуха, принеся с собой пьянящий аромат ночных цветов и далёкий, едва уловимый шепот садовых фонтанов. На высоком балконе, опираясь изящно на ажурное кованое ограждение, появился фигура распорядителя бала. Его ливрея из тёмно-синего, глубокого бархата была щедро расшита сложными золотыми шнурами, а ряд медных пуговиц сверкал, как вереница маленьких, но гордых солнц. Он обвёл зал властным, привыкшим к повиновению взглядом, торжественно раскрыл длинный свиток с оттиском гербовой печати, и его голос, низкий, поставленный и невероятно звучный, легко перекрыл нарастающий гул голосов:

— Лорд Вашингтон и его спутница, леди Уильямс!

Замолкли последние, затянувшиеся аккорды менуэта. Весь зал замер и в едином порыве повернулся к началу парадной лестницы. На самой верхней ступени, озарённый дрожащим светом массивных канделябров, возник высокий, сухощавый пожилой мужчина. Его тёмный, безупречно сидящий на нём костюм казался прочным лаковым панцирем, а лицо с жёстко очерченным тонким ртом и высоким, интеллигентным лбом выражало лишь вежливую, холодную и отстранённую учтивость. Леди, изящно державшаяся за его согнутую руку, была его полной противоположностью: её лавандовое платье из легчайшего шифона струилось мягкими, пластичными складками, а несколько нитей речного жемчуга на её шее мерцали мягким, сдержанным, внутренним светом, выгодно оттеняя фарфоровую бледность её кожи.

Едва они сошли вниз, растворившись в толпе, как властный, звучный голос распорядителя вновь прокатился под сводами:

— Его светлость, Герцог Пирс!

В проёме двери возникла следующая фигура — одинокая, высокая и неспешная. Герцог вошёл не торопясь, с почти демонстративной небрежностью. Его тёмно-синий фрак, сшитый без единой лишней складки, отчётливо обрисовывал широкие, мощные плечи и узкую талию, а взгляд холодных зелёных глаз скользнул по собравшимся с явной скукой.

Но зал уже почти не смотрел на него. Напряжение, витавшее в воздухе, нарастало с каждой секундой. Приглушённый гул, похожий на тревожное жужжание потревоженного улья, становился всё громче и настойчивее. Шёпот, полный нетерпения и жгучего любопытства, перекатывался от одной изысканной группы гостей к другой. Дамы нервно обмахивались веерами с преувеличенной, почти судорожной быстротой, а кавалеры то и дело откашливались и поправляли и без того безупречно завязанные галстуки. Все взгляды, скрытые за масками вежливости и явные, полные ожидания, были прикованы к распахнутым настежь дверям. Все, как один, ждали главных виновников торжества — загадочных, будто сошедших со страниц древних, полузабытых легенд, Асуров.

— Почему они опаздывают? — прошептала одна юная дама в розовом, наклоняясь к соседке так близко, что страусиные перья в её высокой причёске едва не коснулись обнажённого плеча собеседницы. Её тонкие, тщательно выщипанные брови недовольно сдвинулись, образуя две изящные, сердитые чёрточки.

— Полагаю, чтобы произвести эффект, милая, — ответила та, не меняя лёгкой, загадочной улыбки, и принялась с удвоенным вниманием натягивать перчатку на своё тонкое запястье, будто этот процесс вдруг потребовал всей её концентрации.

Где-то в толпе звякнуло хрустальное стекло — кто-то слишком резко поставил бокал на поднос замершего слуги. Десятки голов дёрнулись в сторону звука, глаза расширились на мгновение, но это была лишь ложная тревога. Ожидание становилось почти осязаемым, тяжёлым и густым, как бархатные портьеры, висящие в дверных проёмах.

И тут голос распорядителя, усиленный внезапно наступившей тишиной, грянул под сводами:

— Приветствуйте Его Высочество, Кронпринц Адриан!

Музыка оборвалась на полуслове, скрипка замерла с высоким, невысказанным звуком, повисшим в воздухе. Весь зал разом затаил дыхание. Все взоры, как по невидимой команде, устремились к вершине парадной лестницы. Принц Адриан появился в проёме. Его чёрный, строгий мундир, лишённый каких-либо вычурных украшений, сидел на нём с безупречной, почти вызывающей простотой, лишь мягкий, глубокий блеск дорогой ткани подчёркивал ширину плеч и безукоризненную осанку. Светлые волосы, гладко зачёсанные назад, открывали высокий, умный лоб и резкие линии скул и упрямого подбородка. Спускаясь, он позволил своему отстранённом взгляду медленно скользнуть по замершему в почтительном молчании залу. Гости, как по команде, склонили головы в глубоких, почтительных поклонах. Он ответил коротким, едва заметным кивком, и этого оказалось достаточно, чтобы бал снова ожил, и музыка зазвучала с новой силой.