Страница 170 из 195
— Знаешь, что лучше всего умеют делать разведчики, кроме как подделывать документы и врать в лицо? — произнёс Саймон тихо, и в его голосе проскользнула знакомая, лёгкая усмешка.
Бернар вскинул брови, слегка откинув голову в сторону.
— Они лучше всех на свете читают людей.
Плечи юноши дёрнулись в судорожном спазме, а в горле встал горячий, колючий и такой знакомый ком. Голос сорвался, став вдруг детски-беззащитным и надтреснутым:
— Я не смогу без неё… просто не смогу…
Слова повисли в воздухе. Старик не ответил сразу, его взгляд блуждал по стене, где причудливо плясали тени от неровного пламени лампы. Густые, поседевшие брови то сходились в тугой, озабоченный узел, то вновь медленно расправлялись. На его лбу залегли глубокие складки.
Бернар замер, перестав дышать. Его ногти с силой впились в ладони, оставляя на коже красные, болезненные полумесяцы. В ушах стучала собственная кровь так громко, что казалось, будто это эхо разносится по всей комнате, выдавая его страх. Он никогда ещё не боялся так сильно, как сейчас, в этой тихой комнате, перед этим человеком.
Наконец Саймон медленно, с усилием выдохнул, и этот звук прозвучал громче любого приговора.
— Знаешь, какое чувство может нас и спасти… и до основания разрушить, оставив одни щепки?
Юноша лишь едва заметно кивнул, не смея пошевелиться.
— Любовь. — Губы Саймона искривились в горькой усмешке. — Она даёт крылья, когда ноги подкашиваются от усталости и кажется, что дальше идти нет сил. Заставляет идти вперёд, когда весь твой разум кричит «хватит, остановись». Но в тот же самый миг… — его голос дрогнул, — она выворачивает душу наизнанку. Заставляет совершать такое, за что потом приходится расплачиваться годами, если не всей жизнью.
Его жилистые, сильные пальцы с неожиданной силой впились в плечо Бернара так крепко, что даже через ткань рубахи юноша почувствовал дрожь этих натруженных рук.
— Но если бы сейчас, сию секунду, мне дали выбор: пройти через всю эту боль снова, каждый её миг, или никогда не знать её вовсе… Я бы, не задумываясь ни на секунду, выбрал каждую её улыбку, каждый наш рассвет, каждую ссору. Даже зная наперёд, чем всё это для меня закончится.
Мужчина резко отвернулся, уходя в тень, но Бернар всё равно успел заметить, как по его морщинистой, обветренной щеке скатилась одинокая, блеснувшая в свете капля. Саймон быстро, почти сердито смахнул её тыльной стороной ладони.
— Если ты действительно уверен, что готов идти до самого конца, что бы там ни ждало впереди… приводи её ко мне. Я помогу чем смогу.
Бернар сглотнул. Когда он попытался вымолвить хоть слово, получился только хриплый, сдавленный шёпот:
— Спасибо… Огромное спасибо…
Тёплая, почти физически ощутимая волна разлилась по его груди, смывая тяжёлую, давящую тяжесть. Эти глаза, изборождённые морщинами, казались ему сейчас самыми родными и понимающими на всём свете.
Саймон фыркнул и отмахнулся.
— Ладно, хватит сантиментов, старику пора на покой, а не чужие драмы разбирать. А ты иди, пока я не передумал и не запросил с тебя плату за советы.
Юноша встал, отряхнул колени и, неожиданно для самого себя, улыбнулся — по-настоящему, впервые за этот вечер. У самой двери он замер, обернувшись на пороге:
— Спасибо вам… за всё. Я…
— И не надо, — резко, но беззлобно перебил его Саймон, — я ещё ничего такого не сделал, чтобы меня благодарили. Всё впереди.
Бернар лишь молча кивнул, понимающе, и вышел, притворив за собой дверь.
Дверь в лавку закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Его шаги быстро затихли в ночной тишине пустынной улицы. Саймон ещё долго стоял посреди комнаты, прислушиваясь к этой наступившей тишине, а затем медленно, будто нехотя, повернул ключ в замке. В гнетущей темноте комнаты перед ним вставало другое лицо — с упрямым подбородком, ясными, чистыми глазами и знакомым до боли, до слёз взглядом.
— Ты так похож на него… — прошептал он, касаясь дрожащими пальцами холодной поверхности стекла, за которым ничего не было. — На моего Арчи. До смешного похож.
Саймон медленно побрёл обратно в комнату и повалился на кровать, чувствуя, как веки наливаются тяжестью. Старые пружины под ним жалобно и пронзительно заскрипели. Его ладонь грубо, с силой протёрла лицо, смахивая невидимые, но такие ощутимые следы нахлынувших воспоминаний.
— Он бы вырос таким же… — тихо сказал он в темноту. — Таким же славным, честным и смелым юношей. Таким же упрямцем.
Лампа на столе погасла с тихим, щелкающим звуком, погрузив комнату в полный, беспросветный мрак, где только память продолжала свой нескончаемый диалог с тенями прошлого.