Хранители Севера

Каждый год в эту дату над крепостью медленно поднимались траурные чёрные флаги, тяжёлые и безмолвные, как сама скорбь. Люди собирались у центральных колонн, что уцелели среди руин, и зажигали свечи, чьё дрожащее пламя отражалось в их влажных глазах — они молча вспоминали тех, кто не вернулся. Раньше ни одно порождение Хаоса не пересекало черту города, но теперь всё изменилось: патрули, сменившие погибших товарищей, знали своё место до сантиметра, а каждый ребёнок твёрдо помнил дорогу к ближайшему убежищу. В самом воздухе, пропитанном гарью и тоской, постоянно витало тревожное ощущение, будто сама земля, ещё не оправившаяся от ран, готовилась содрогнуться снова.

Саймон потерял тогда всю свою семью. И хотя с тех пор прошло много лет, он так и не простил себя за то, что выжил.

БЕРНАР

Юноша почувствовал, как в груди снова разгорается знакомая боль. Он помнил тот день до мельчайших деталей, будто всё случилось только вчера: каждый звук, каждый запах, каждый миг беспомощного ужаса. Да и как можно было забыть? Ни ему, ни Мелиссе, ни Талли это никогда не удавалось, ведь с того самого момента они перестали быть прежними.

В тот роковой день их отряд под командованием лучших воинов ушёл далеко в горы, где разреженный воздух обжигал лёгкие, а снег лежал плотным, безжизненным покровом, скрывая под собой вековой лёд. Целью был Змеевик — редкий ледяной змей, чья полупрозрачная чешуя, переливающаяся на свету, ценилась на вес золота, ведь из неё ковали лёгкую и прочную броню, способную выдержать даже когти порождений Хаоса. Но выследить чудовище было почти невозможно: оно обитало в запутанных ледяных туннелях, двигалось бесшумно, как тень, и нападало всегда внезапно. Лишь одно могло выманить его из глубин — запах свежей крови, разлитый у входа в логово.

Их группа только достигла обледенелого входа в пещеру, когда небо над Калиосом, видневшимся внизу внезапно вспыхнуло багровым заревом. Столбы сигнального пламени взметнулись ввысь, пробиваясь сквозь дневной свет. Сэр Лестар, возглавлявший поход, замер, вглядываясь в тревожное зарево, и его обычно спокойное, твёрдое лицо исказилось напряжением. Между бровей залегла глубокая складка, а губы сжались в тонкую белую линию. Он не хотел верить, что сигнал настоящий, но едкий, неспорый запах гари, донёсшийся с ветром, не оставлял сомнений. Его взгляд скользнул к зелёным новобранцам, которые нервно сжимали рукояти оружия, будто оно могло защитить их от нахлынувшего страха — их лица побелели, а движения стали резкими и неуверенными.

— Возвращаемся! — прозвучал его короткий, жёсткий приказ, перекрывая завывание ветра.

Старшие воины начали спорить, их голоса, срывающиеся на крик, смешались в хаотичный гул. Наставник новобранцев, седой и видавший виды ветеран, особенно яростно сопротивлялся, размахивая руками и мотая головой. Он кричал о безрассудстве, о напрасной трате времени и сил, но, когда Лестар медленно повернулся к нему, один лишь взгляд командира заставил его замолчать и опустить глаза. Больше никто не осмелился возразить. Бернар запомнил всё до мельчайших деталей: тот леденящий душу момент, когда наставники резко развернулись к строю и произнесли сквозь стиснутые зубы, выдыхая в морозный воздух облака пара:

— Воины! Прорыв!

Эти слова повисли в воздухе, звеня, как обнажённые клинки, и от них у многих похолодело внутри. Строй дрогнул, кто-то сдавленно выругался, а кто-то до белизны сжал пальцы на рукояти меча, пытаясь найти в ней опору.

— Вы знаете, что делать, — голос командира резал, как лезвие, не терпя возражений. — Помните тренировки: держитесь троек, не разбегайтесь, не дайте страху взять верх. Наша задача — очистить город и спасти тех, кого ещё можно спасти.

Юная принцесса Мелисса ощутила, как сердце бешено заколотилось, пытаясь вырваться из грудной клетки, а в ушах зазвенела тихая, нарастающая паника. Её пальцы сами собой сжали ледяную ладонь Талли, стоявшей рядом, и почувствовали в ответ такую же дрожь, передававшуюся от подруги. Их взгляды встретились, полные одинакового, детского ужаса, и девушка попыталась ободряюще улыбнуться, но получилась лишь жалкая, кривая гримаса — губы предательски дрожали, не слушаясь.

«Вот и настал... Этот день.»

Тот самый день, о котором твердили наставники на всех занятиях, который снился в кошмарах, заставляя просыпаться в холодном поту. День, когда им предстояло лицом к лицу столкнуться с порождениями Хаоса. От одной мысли о них — о гнилостном дыхании, о когтях, рвущих плоть, — кровь стыла в жилах и холодели ладони. Но глубоко внутри, в потаённом уголке души, теплилось странное, почти запретное любопытство, жгучая жажда наконец увидеть их и понять, чего на самом деле стоит их страх.

— Выдвигаемся!

Мгновение оцепенения развеялось, как дым. Воины ответили громким, яростным рёвом, пытаясь заглушить собственный страх, и этот крик слился в единый гул, полный гнева и отчаяния. Мечи взметнулись вверх, сверкая на блёклом утреннем солнце, и отряд пришёл в движение.

— Нужно достичь города как можно быстрее! — Лестар рявкнул так, что дрогнул снег под ногами, и его голос эхом покатился по ущельям.

Он стоял на выступе скалы, впереди всех, и смотрел в сторону города, уже окутанного чёрным дымом. Его взгляд, обычно такой уверенный и твёрдый, теперь выдавал тревогу, которую он обычно скрывал от новобранцев. Он понимал — слишком много опытных бойцов сейчас здесь, в горах, и, если прорыв действительно случился, город остался практически без защиты.

— Вперёд! — снова крикнул он, срываясь на хрип, и отряд устремился вниз по склону, срывая камни и комья снега.

Когда они, измождённые и запыхавшиеся, добрались до Калиоса, прошло больше двух часов. Они ворвались через северные ворота, которые уже некому было охранять, и замерли, не в силах сделать ни шага. Бернар остановился первым, его ноги отказались идти дальше. Город его детства, где он знал каждый переулок и каждую вывеску, стал неузнаваем. Улицы, ещё утром наполненные запахом свежего хлеба и смехом детей, теперь были залиты тёмной, липкой кровью. Каменная мостовая была усеяна телами — мужчинами, женщинами, детьми, — и их широко раскрытые глаза, полные немого ужаса, смотрели прямо в душу, задавая один и тот же безмолвный вопрос. Воздух был густым и тяжёлым от сладковатого запаха смерти и гари. Где-то вдали, у центральной площади, ещё слышались отчаянные крики, звон мечей и оглушительный рёв тварей: кто-то продолжал сражаться, кто-то из последних сил цеплялся за жизнь, которой уже не было.

Бернар сглотнул ком, подкатившийся к горлу, чувствуя, как подступает тошнота. Он закрыл глаза, пытаясь отгородиться от кошмара, сделал шаг и услышал за спиной хриплый, рвущий душу звук. Талли, пошатываясь, отползла к обгоревшей стене и рухнула на колени, её тело содрогнулось в мучительном спазме, а пальцы впились в грязный снег, когда её снова и снова вырвало. Мелисса стояла неподвижно, вцепившись в рукояти кинжалов. Её кулаки были сжаты до побеления костяшек, а по щеке медленно катилась единственная слеза, но она даже не пыталась её стереть, будто не замечая ничего вокруг. В её широко раскрытых глазах горело то же, что и у него— леденящий ужас, горькое отчаяние и страшное, окончательное осознание случившегося.

— Мы… опоздали, — прошептала она, и её слова растворились в едком дыму, смешавшись с удушающим запахом гари и крови.

Всё вокруг говорило само за себя, кричало о случившейся трагедии. Город, ещё утром такой живой и шумный, теперь лежал в руинах, искалеченный и безмолвный. Стены домов обнажали чёрные провалы сгоревших комнат, словно пустые глазницы, а по улицам стелился густой, едкий дым, который щипал глаза и заставлял судорожно кашлять. Земля под ногами была тёплой, почти горячей, покрытой слоем пепла и тёмными, липкими пятнами крови, медленно впитывающейся в потрескавшуюся почву. А рядом, в этих бурых лужах, лежали те, кто ещё недавно смеялся, торговался на рынке или звал их по именам — теперь их мутные, неподвижные глаза смотрели в серое, задымлённое небо. Ненависть накатила внезапно, как удар волны, заполнив его всего, от кончиков пальцев, судорожно сжимающих рукоять меча, до самого горла, и он чувствовал её металлический, ядовитый привкус. Зачем сдерживаться, если мир уже перевернулся с ног на голову, а старые правила больше не значили ровным счётом ничего?