Хранители Севера

— Это, сынок, совсем не радостная история, — начал он наконец, медленно, растягивая слова. — И уж точно не та, с которой приятно засыпать.

Бернар не шелохнулся, затаив дыхание. В комнате стало настолько тихо, что отчётливо слышно было, как потрескивает и коптит фитиль в старой масляной лампе, освещающей их вдвоём.

— Всё началось... нет, всё закончилось в тот день, — Саймон замолчал, его пальцы с коричневыми пятнами начали нервно, отрывисто постукивать по шершавому стеклу стакана. — Тот самый, после которого ничего уже не было по-прежнему.

САЙМОН

Утро того дня было обманчиво прекрасным в своей идиллии. Солнце светило слишком ярко — нагло, вызывающе, словно насмехаясь над тем ужасом, что должен был случиться. Золотые, слепящие лучи скользили по черепичным крышам Калиоса, отражались в заледеневших за ночь окнах, играли бликами на покрытой инеем брусчатке. Свежевыпавший снег искрился и переливался, как россыпь самой мелкой алмазной крошки. Столица просыпалась медленно, размеренно, мирно. Торговцы с сонными лицами начинали раскладывать свой товар на рыночной площади, их утренние переклички звонко разносились в хрустальном, морозном воздухе. Из дверей булочной тянул дразнящий аромат свежего хлеба, а из ближайшей кузницы доносилось привычное, ритмичное постукивание молота о наковальню. Дети с визгом и смехом носились по широким улочкам, оставляя первые следы на нетронутом снежном покрове, их радостные крики звенели, как маленькие колокольчики. Уже несколько лет подряд не было ни одного серьёзного прорыва Хаоса. Воины на заставах начинали скучать, а простые люди потихоньку забывали вкус постоянного страха. Мир казался прочным, нерушимым, почти вечным.

Саймон шагал через главную площадь, щурясь от непривычно яркого солнечного света. Его серая, простая куртка успела покрыться тонким слоем инея, а сапоги громко и упруго скрипели по утоптанному снегу. Он был крепким, сильным мужчиной — широкие плечи кузнеца, мощные руки, привыкшие к самому тяжелому труду. Его угловатое, грубоватое лицо оставалось спокойным и невозмутимым, но глубоко внутри, в самой глубине души, шевелилось неприятное, липкое и навязчивое предчувствие, которое он тщетно пытался отогнать.

«Может, и правда стоило сегодня остаться дома?» — мелькнуло у него в голове, когда он уже сворачивал на знакомую улицу, где находилась его кузница.

Но тогда он ещё не знал, не мог даже предположить, что этот, казалось бы, обычный день навсегда изменит его жизнь, перевернёт с ног на голову. Что к вечеру от его старого, налаженного мира не останется ничего, кроме горького пепла. И что именно тогда, в огне и боли, он станет тем, кем стал — человеком без прошлого, без имени, без своего дома.

Обычно в кузницу его сопровождал сын, Арчи — десятилетний мальчишка с вечно испачканным сажей носом и невероятно живыми, любознательными глазами, в которых горели огоньки озорства. Мальчик обожал помогать отцу: подавать инструменты, усердно раздувать мехи, засыпать его бесконечными, порой очень неожиданными вопросами. Но в тот роковой день Арчи слег с температурой, и мужчина, хоть и неохотно, с тяжёлым сердцем, оставил его дома под присмотром жены, Мирабель.

Кузница встретила его привычными, успокаивающими ароматами: раскалённым металлом, древесным углём, маслом для закалки. Всё было на своих местах — этот годами налаженный порядок всегда действовал на него умиротворяюще. Развернув холщовый сверток, он достал новую, ещё не обработанную заготовку из редкого светлого сплава. Пальцы привычно, почти автоматически проверили структуру металла — всё было в идеальном состоянии. Он так увлекся работой, погрузился в привычный ритм, что сначала даже не осознал, что именно нарушило утреннюю тишину. Протяжный, низкий гул, сначала едва слышный, но нарастающий с каждой секундой, заполняющий собой всё пространство.

Сирена.

Этот звук пронзил воздух, ударив в грудь почти физической вибрацией. Весь город словно замер на одно фатальное мгновение, затаив дыхание, а затем взорвался хаотичным движением. С улицы донеслись первые испуганные крики, топот бегущих ног, грохот хлопающих настежь дверей. Саймон резко выпрямился во весь свой рост, отбросив инструмент.

— Нет… — вырвалось у него коротким, пересохшим шёпотом.

Он бросился к запылённому окну, вытирая ладонью стекло. На площади, ещё несколько минут назад такой мирной, царила настоящая паника — люди метались из стороны в сторону, матери в ужасе хватали за руки детей, мужчины озирались с дикими, потерянными глазами. Вдали уже слышались отрывистые, громкие команды стражников, пытающихся навести хоть какой-то порядок.

«Нет… этого не может быть… Прорыв? Сейчас? После всех этих спокойных лет?»

Он почувствовал, как ледяные, невидимые пальцы сжали его сердце в смертельной хватке.

«Дом. Они остались дома одни, совсем одни, без меня.»

Тяжёлый молот с оглушительным, зловещим грохотом рухнул на каменный пол, когда он, не раздумывая, бросился к выходу. Каждая клетка тела кричала лишь об одном — нужно немедленно добраться до них, до своего дома, любой ценой. Но едва он сделал первый стремительный шаг, как грубо столкнулся с худощавой фигурой, внезапно преградившей ему путь. В дверном проеме, заслоняя собой свет, стоял его новый подмастерье — юнец лет двадцати, с тонкой, как тростинка, шеей и взъерошенными, светлыми волосами. Его огромные, испуганные глаза были полны настоящего, животного ужаса.

— Мастер… нельзя… — прошептал паренек, и голос его предательски дрожал, срывался. Он раскинул свои худые, почти детские руки в стороны, будто его тщедушное тело могло остановить могучего, как бык, кузнеца. Его подбородок мелко подрагивал, выдавая страх, но он стоял насмерть, упираясь в косяк. - По инструкции... нам велено спускаться в подвал! Ждать там воинов!

— Уйди с дороги, щенок! Там моя семья! — рыкнул Саймон, его терпение лопнуло.

Он уже собрался отшвырнуть его в сторону одним движением, когда слева, из тени, появилась ещё одна, более массивная тень. Старый кузнец Карл, его сосед и давний, хоть и не близкий, знакомый. Прокуренные, жёлтые пальцы сжимали дымящуюся самокрутку.

— Фреди прав, — прохрипел он, и его голос звучал глухо, будто рождался где-то в самой глубине продымленных за долгие годы лёгких. — Убежище как раз рядом с твоей улицей. Уверен, Мирабель с мальцом уже там, не глупи.

Мужчина резко развернулся к нему. В его глазах, обычно таких спокойных, вспыхнула настоящая, неконтролируемая ярость.

— Не тебе решать за меня, Карл! — прорычал он сквозь стиснутые зубы, и в его голосе слышался металлический лязг.

Старый кузнец даже не дрогнул, не отступил ни на шаг. Только тяжело, устало вздохнул, выпустив густые клубы едкого дыма в сторону.

— Как знаешь, — равнодушно, почти апатично пожал он своими широкими плечами. — Только помни, Саймон... возможно, это твой последний выбор.

Саймон почувствовал, как пальцы сами собой, против его воли, сжимаются в тугой, белые от напряжения кулаки, суставы хрустнули под кожей. Сердце колотилось в груди с такой силой, что пульсация отдавалась оглушительным стуком в висках. Лоб покрылся мелкими, липкими каплями холодного пота.

— Последний раз говорю, уйди с дороги, — его голос прозвучал низко, хрипло.

Фреди замер, вжавшись в дверной косяк. Глаза мальчишки расширились до предела, губы дрогнули, но не издали ни звука. Он хотел что-то сказать, попытаться в последний раз образумить мастера, но не успел. Мужчина размахнулся и со всей силы ударил кулаком в дверь, не в состоянии больше сдерживать охватившую его ярость и страх. Мальчишка не выдержал этого напора, отшатнулся, испуганно отступая в сторону. Саймон одним движением сорвал замок, рывком распахнул тяжёлую дверь и выбежал наружу, в объятия хаоса.