Хранители Севера

«Дай мне всего лишь крошечную волю, и я сделаю всё за тебя. Ради неё. Ради твоего спокойствия.»

Бернар резко остановился на середине лестницы, закрыл глаза, пытаясь отгородиться от этого голоса. Сделал глубокий, дрожащий вдох, вбирая в себя запах старого дерева и пыли.

— Я спасу её, — беззвучно, одними губами прошептал он в темноту. — Обязательно спасу, но только не твоими руками. Никогда.

Он медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, продолжил подъём. Скрип ступеней отдавался в его висках тяжёлым, назойливым эхом. Комната под самой крышей оказалась крохотной и небольшой — низкие, нависающие потолки с почерневшими от времени балками давили сверху, а спёртый, застоявшийся воздух густо пах пылью, сушёными травами и чем-то ещё, горьким и лекарственным. Саймон молча махнул рукой в сторону потертого, просевшего стула, но сам сразу, не присаживаясь, направился к старому, облезлому комоду в самом тёмном углу. Открыв со скрипом нижний ящик, он принялся неспешно рыться в его содержимом. Его пальцы, покрытые коричневыми старческими пятнами, с неожиданной бережностью извлекли оттуда бутылку странной, вытянутой формы — стекло было настолько тёмным, густым, что казалось совершенно чёрным, поглощающим весь свет.

— Вот и настало твоё время, — прошептал старик, и в его всегда таком сухом и колком голосе вдруг появились несвойственные ему нотки странной, почти отцовской нежности.

— Прямиком с самого Восточного континента, стоила мне, между прочим, кучу нервов и целый мешок золота. Хранил её… для особого случая… — он немного помолчал, как бы вспоминая что-то, и, повернувшись к Бернару через плечо, добавил с кривой, усталой усмешкой: — Похоже, этот самый случай настал.

Юноша вздрогнул, когда Саймон упомянул Восточный континент. В его глазах на мгновение, мелькнуло что-то тёмное, дикое, почти животное. Старик не мог не заметить этого — густые морщинки вокруг его глаз дрогнули, выдавая понимание.

— Да уж… Тут, я вижу, одной бутылкой явно не обойтись, — пробормотал он себе под нос, ловко вскрывая старый сосуд. В маленькой комнате немедленно распространился странный, сложный аромат: смесь пряной корицы, горьковатой мяты и чего-то ещё, сладковато-едкого, почти одурманивающего.

Саймон налил тёмную жидкость в два стакана — один был простым, треснутым и гранёным, другой — маленьким, изящным, с потускневшим позолоченным ободком. Бернару он протянул тот, что был полнее, почти до краёв.

— Пей, поможет успокоить нервы. Проверено.

Но юноша лишь молча взял стакан, не поднося его к губам. Его длинные, сильные пальцы медленно, почти медитативно вращали тяжёлое стекло, а его взгляд был прикован к тому, как густая, почти чёрная жидкость медленно, лениво стекала по стенкам, оставляя на них маслянистые, медленные следы. В тёмной, непроглядной глубине напитка он безуспешно, отчаянно пытался разглядеть ответы на все те вопросы, что мучили его и разрывали душу на части.

«Что мне делать?» — этот вопрос жёг его изнутри раскалённым железом, но произнести его вслух он так и не решился.

Старик пристально наблюдал за ним, прищурив один глаз, пытаясь разглядеть сквозь кожу бурю, бушевавшую в душе юноши. В душной, пропитанной странными запахами комнате слышалось лишь потрескивание единственной свечи и прерывистое, немного хриплое дыхание Бернара. Со старческим, уставшим кряхтением Саймон опустился на узкую, продавленную кровать, которая жалобно и громко скрипнула под его весом. Острая, знакомая боль в колене заставила его на мгновение сморщиться, но глоток крепкого, обжигающего напитка сразу смягчил гримасу, разлив по телу обманчивое тепло. Его веки дрогнули, а губы невольно растянулись в короткой, довольной ухмылке.

— Вот это вещь, — прохрипел он, смакуя сложное послевкусие. — Такой букет не подделаешь. Пряность, жгучая острота, этот дымный, долгий шлейф... Настоящий Восточный эликсир, каких сейчас и не сыщешь.

Его взгляд, внезапно остекленев, устремился в пыльный пол, будто сквозь толщу времени он видел давно ушедших в небытие товарищей, с которыми когда-то, в другой жизни, делил этот самый редкий напиток.

— Теперь такое — редкость несусветная, — продолжил он, покачивая своим стаканом, заставляя тёмную жидкость плескаться у стенок. — Чёрное море нынче — смертельная ловушка даже для самых отчаянных. Морские чудовища, вечные шторма, да и местные... дикие, как сама тамошняя природа. Говорят, даже звёзды там горят иначе, не так, как у нас.

Бернар оставался неподвижным, лишь его пальцы механически, без участия сознания, вращали тяжёлый стакан в руках. Его мысли явно витали далеко за стенами этой лавки.

Саймон бросил на него оценивающий, испытующий взгляд, но сохранил терпение, не подгоняя. Он прекрасно знал — каждому человеку, особенно в такой момент, нужно своё время, чтобы собраться с мыслями.

Внезапно, без предупреждения, юноша резко, почти яростно поднёс стакан к губам и одним движением, запрокинув голову, опрокинул всё его содержимое себе в глотку.

— Ты что, с ума сошёл?! — только и успел выдохнуть Саймон, дёрнувшись вперёд с протянутой рукой, но было уже поздно.

Огненная, обжигающая волна прокатилась по горлу Бернара, выжигая всё на своём пути. Пряности, острые и цепкие, впились в нёбо словно раскалённые иглы. Он закашлялся, широко раскрыв рот, лицо его моментально покрылось густым багровым румянцем. Вены на шее и висках вздулись, пульсируя в такт бешеному, учащённому сердцебиению. По всему телу разлилось жгучее, почти болезненное тепло, пробежав от груди до самых кончиков пальцев на ногах. Руки его заметно задрожали, а в ладонях появилось странное, колющее покалывание.

Саймон инстинктивно крепче прижал к груди драгоценную бутылку, оберегая её от нерадивого пьяницы. Его седые, кустистые брови грозно нахмурились, сходясь переносицей:

— Всё, хватит с тебя! — буркнул он сердито, пряча сосуд подальше, за спину. — С ума сойти! Такую редкость — и залпом, как дешёвое пойло? Нет уж, юнец, это не для твоих горячих голов.

Бернар сидел, сгорбившись, его кулаки, лежащие на коленях, белели от напряжения. Взгляд упёрся в узор трещин на грязном полу. В висках отчаянно стучало, кровь гудела в ушах оглушительным водопадом. Напиток не принёс желанного покоя и забвения — он лишь сильнее разжёг внутренний огонь, сделал боль острее и невыносимее.

Старик, фыркнув, отхлебнул из своего стакана, сморщился от крепости, и хрипло, с раздражением выдохнул:

— Ну? Говори уже, зачем приполз. Не томи старика.

Пальцы юноши с новой силой впились в собственные колени, оставляя на коже красные следы. Как, какими словами объяснить это безумие, охватившее его? Признаться, что готов бросить всё, перевернуть весь мир ради одной-единственной девушки из публичного дома? Это звучало бы не просто глупо, а наивно, безумно и смехотворно. И вместо честного ответа он с трудом выдавил из себя другой, неожиданный вопрос, родившийся из хаоса в его голове:

— Как вы... стали разведчиком?

Старческие, седые брови Саймона медленно поползли вверх, выражая крайнее изумление. Старик явно ожидал чего угодно — истерики, отчаянных признаний, просьб о помощи, но только не этого, не вопроса о его давно минувшей молодости.

— Хм... — он задумчиво, почти невесомо покрутил свой пустой стакан, наблюдая, как последние золотистые блики танцуют на его потрескавшемся дне.

Тяжелая, многослойная тишина снова растянулась между ними, наполняя комнату. Затем старик резко, будто отмахнувшись от чего-то, опрокинул в рот последние капли своего напитка, грубо вытер губы потрёпанным рукавом своей одежды. Его взгляд, обычно такой острый, внезапно утонул где-то в пятнах влаги на противоположной стене, став вдруг мутным, неуловимым и очень далёким.