Страница 162 из 195
Внезапно дверь в её комнату содрогнулась от сильного, нетерпеливого удара. Следом раздался низкий, прокуренный голос, не терпящий возражений:
— Мадам ждёт тебя. Немедленно.
Астра вздрогнула. Её пальцы в последний раз судорожно, с отчаянием сжали его рукав, потом разжались, утратив силу. Она отступила, и в этот момент будто вся жизнь, вся энергия разом ушли из её тела — плечи безнадёжно опустились, спина согнулась, даже волосы казались внезапно потускневшими и безжизненными. Когда она подняла на него глаза, юноша увидел в них страшную, бездонную пустоту. Ни следов недавних слёз, ни вспышек гнева, только ледяное, мёртвое безразличие. Её губы, ещё минуту назад такие мягкие и тёплые под его поцелуями, теперь были белыми и тонкими. Он провёл большим пальцем по её мокрым щекам, собирая остатки солёных следов. Говорить что-либо было бесполезно — какие слова могли бы исцелить эту бездонную боль? Его собственное лицо резко преобразилось — челюсть сжалась так сильно, что скулы выступили острыми углами, а в глазах, некогда таких ясных, теперь бушевала настоящая буря. Они потемнели, стали холодными и твёрдыми. В груди клокотала дикая, но до боли бессильная ярость. Он не мог ослушаться приказа, не мог её защитить здесь и сейчас, не мог остаться. Кулаки сжались до хруста костяшек, ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы на собственной коже. Дыхание стало прерывистым, плечи напряглись, как у зверя перед прыжком. Осознание, что его Астре, прямо сейчас, могут причинить боль, пробуждала в нём давно забытый, детский страх.
«Моя?!»
Мысль ударила с неожиданной, обжигающей силой. Не просто девушка, не мимолетное увлечение, а часть его самого, его души.
— Астра… — его голос звучал хрипло, с надрывом. — Я вернусь за тобой. Ты только дождись меня. Дождись.
Последний поцелуй был слишком коротким, почти болезненно быстрым, обрывающимся на полуслове. Бернар резко, будто отрывая от себя часть души, отстранился. Он знал — если промедлит ещё секунду, возможно, никогда не сможет заставить себя уйти. Чёрный плащ взметнулся за его плечами, как крылья огромной птицы, когда он шагнул к распахнутому окну в ночь.
Астра не шевельнулась, не издала ни звука. Только её глаза, широко раскрытые, наполненные немой болью, провожали его, запоминая каждый жест, каждый мускул его напряжённой спины — возможно, видя её в последний раз. Когда его силуэт окончательно растворился в тёмной гуще ночи, комната внезапно стала огромной, ледяной и невыносимо пустой. Она стояла посреди неё босая, хрупкая, в одной тонкой сорочке, с мокрыми от слёз щеками. Но слабость — это роскошь, которую она не могла себе позволить. Послышался почти что физический щелчок в сознании, и всё внутри перевернулось, сменившись холодной решимостью. Резкий поворот к тусклому зеркалу. Беспорядок в волосах, распухшие, покрасневшие губы, заплаканные глаза — всё это нужно было немедленно скрыть, уничтожить все следы. Быстрыми, отточенными, почти механическими движениями она привела себя в порядок: пальцы вытерли следы слёз, губы сложились в привычную, томную и ничего не выражающую улыбку, глаза стали пустыми. Идеальная, отполированная годами маска была готова. Мадам не любила ждать, а девушка уже слишком долго и слишком хорошо играла эту роль, чтобы сорваться сейчас, даже если всё её израненное нутро кричало от боли и унижения.
БЕРНАР
В груди юноши бушевала настоящая буря, сотканная из ярости, боли и бессилия. Сердце бешено колотилось, выстукивая один-единственный, примитивный приказ: «Забери её! Сейчас же! Уведи подальше от этого позолоченного ада!» Каждая клетка его тела, каждое нервное окончание рвалось обратно — к Астре, к её дрожащим от рыданий рукам, к её глазам, полным безмолвной, отчаянной мольбы. Но холодный, отточенный годами тренировок разум сухо и безжалостно напоминал о долге, о клятвах, данных когда-то. О годах подготовки, подчинённых одной цели.
«Ты не имеешь права», — нашептывал внутренний голос, звучавший как приговор. «Не сейчас. Ты сам, добровольно, выбрал этот путь.»
Он сжал кулаки так сильно, что короткие ногти впились в загрубевшие ладони, оставляя на коже глубокие, кровавые полумесяцы. Но даже эта острая, физическая боль не могла заглушить другое, куда более страшное и глубокое чувство — беспомощность.
Тонкий, хрустальный звон фарфоровых птичек, висевших над дверью, вырвал его из тяжёлых раздумий. Ноги сами, будто обладая собственной волей, принесли его к знакомой, обшарпанной лавке на самой окраине ночного города. Туман, словно живой, заполнял узкие переулки, цепляясь за стены холодными когтями. Редкие фонари бросали на мокрую мостовую бледные, расплывчатые пятна света. Механическими, лишёнными смысла движениями он перевернул деревянную табличку. Надпись «Закрыто» смотрела на него укором.
Бернар застыл на пороге, его пальцы непроизвольно, с силой сжали холодную дверную ручку, когда он в последний раз окинул взглядом пустынную, погружённую в сон улицу. Там, в том проклятом доме, в этом чужом и жестоком городе, осталась его Астра. И теперь ему предстояло решить самую сложную задачу в жизни — как спасти её, не растоптав при этом самого себя, не предав всё, во что он верил.
Глухой звук захлопнувшейся за спиной двери наглухо отрезал его от внешнего мира. В лавке царила тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием старых деревянных полов под его тяжелыми шагами. Запах сушёных трав, воска и пыли висел в спёртом воздухе густым, почти осязаемым одеялом. За прилавком, в тусклом, колеблющемся свете масляной лампы, сидел Саймон. Его мутные, потухшие с годами, но всё ещё невероятно острые глаза вспыхнули мгновенным узнаванием, когда он поднял голову на скрип двери.
— Опять ты, — прохрипел старик, и его голос звучал как скрип ржавых петель. Его рука, до этого момента скрытая в тени под столешницей, медленно, не спеша легла на шершавую деревянную поверхность. — Ну, и зачем на этот раз пожаловал, мальчик?
Юноша молчал, опустив голову. Слова застряли тугой, болезненной пробкой в горле. Он и сам толком не понимал, что именно, какая неведомая сила привела его сюда, на этот порог.
— А, понятно, — кряхтя, словно от боли, поднялся Саймон. — Пойдём-ка наверх. Здесь не место для таких разговоров.
Мужчина обошёл прилавок, заметно прихрамывая. Старая, никогда до конца не заживавшая рана на ноге, полученная ещё в ту самую роковую ночь, к вечеру всегда давала о себе знать тупой, ноющей болью. Каждый шаг отдавался в теле неприятным эхом, но он лишь крепче сжимал челюсти, упрямо и медленно поднимаясь по скрипучей, ненадёжной лестнице на второй этаж.
Бернар шёл следом, опустив голову. Его мысли, громкие и беспорядочные, стучали в висках в унисон с его шагами. С каждым новым пролётом, с каждой ступенькой, внутренняя боль становилась только острее, только невыносимее — он отчётливо, до мельчайших деталей, знал, что в Доме Роз уже скоро начнётся вечерний приём, что чужие, жадные руки будут касаться её... Его Астры.
Тьма, дремавшая в глубине его души, тут же воспользовалась моментом слабости, шепча на ухо сладкие и ядовитые слова: «Беги туда сейчас. Сметай всех на своём пути. Уничтожь их всех. Спаси её, пока не стало окончательно поздно...»
Он стиснул зубы до хруста, чувствуя, как напрягается вся челюсть. Голова гудела, сердце бешено колотилось, вырываясь из груди.
«Нет. Я не поддамся.»
Он узнавал этот навязчивый, соблазнительный голос. Это была та самая древняя тьма, что жила в нём с самого детства. Его вечное проклятие и его главная сила. И сейчас она была ближе, чем когда-либо, почти у самой поверхности, готовая вырваться наружу.