Хранители Севера

— Что не так? — прошептала она, и в её голосе, всегда таком уверенном, впервые зазвучала неуверенность и даже испуг.

Он замер, словно впервые с предельной ясностью осознав всю глубину и значение этой близости. Его губы дрогнули, когда он, преодолевая внутренний барьер, наконец выдавил своё сокровенное признание, и в этих простых, обезоруживающе честных словах было столько накопленной уязвимости и страха, что девушка почувствовала, как что-то щемяще сжалось у неё глубоко в груди.

— У меня… никогда не было этого прежде.

Её ответная улыбка расцвела медленно, как раскрывающийся под первыми лучами солнца бутон — тёплая, живая, дразняще-обещающая. Она приблизила губы к его уху, и её тихий, бархатистый шёпот обволок его сознание:

— Ничего страшного… Я тебя научу.

Эти два простых слова перевернули всё внутри него с ног на голову. То железное напряжение, что сковывало его мышцы и душу все эти годы, вдруг растаяло, уступив место чему-то новому, жгучему, дикому и непреодолимому. Когда их губы наконец встретились, это было похоже на внезапную, ослепительную вспышку в кромешной тьме. Бернар, всегда такой сдержанный и контролирующий себя, теперь жадно, почти отчаянно впивался в её губы, словно боялся, что этот хрупкий, совершенный миг может исчезнуть, рассыпаться прахом. Его руки, вначале неуверенные и скованные, теперь крепко, почти болезненно обхватили её, прижимая к себе так сильно, словно он пытался вобрать в себя всё её тепло, всю её сущность.

Астра вела его, мягко направляя каждым движением, каждым прикосновением, и с её помощью его первоначальная неуверенность таяла. Когда её рука скользнула вниз, направляя его ладонь к новым для него открытиям, он замер на мгновение, но лишь для того, чтобы в следующий миг с новой, пробудившейся страстью ответить на её смелую инициативу. Её тонкая, и уже влажная сорочка от жара их тел, почти не скрывала соблазнительных изгибов. Его пальцы, сначала неумелые и робкие, быстро нашли живой, трепетный отклик в её теле — она выгнулась, подобно натянутой тетиве, и её тихий, хриплый стон стал для него в тот миг самой сладостной и желанной музыкой.

В этот миг не существовало ни прошлого с его ранами, ни будущего с его угрозами — только они, два одиноких, израненных сердца, нашедших друг друга в этом холодном и безразличном мире. Все страхи, все внутренние запреты остались где-то там, за дверью этой комнаты. Здесь же было только это — жар сплетённого дыхания, бешеная пульсация крови в висках, дрожь от каждого прикосновения и сладкое чувство полного единения.

Они были так поглощены друг другом, так увлечены этим новым миром, что не заметили, как в коридоре замерли чьи-то осторожные шаги. За дверью застыла высокая, худая тень — юноша с бледным, как лунный свет, лицом. В его тонких, изящных пальцах дрожал маленький букетик белых, нежных вьюнков. Цветы вдруг стали невыносимо тяжелыми, будто отлитыми из свинца. Он слышал сквозь дверь каждый их вздох, каждый шёпот, каждый сдавленный стон. Эти звуки впивались в его сознание, как отравленные иглы, причиняя невыносимую боль. Пальцы сами собой сжались в бессильной ярости — хрупкие стебли хрустнули, а белые лепестки, словно снежинки, закружились в воздухе, прежде чем бесшумно упасть на тёмные, пыльные половицы. Его глаза пылали немой яростью, челюсти сжались до хруста, скулы резко выступили под бледной, почти прозрачной кожей. «Как она могла? Как посмела?» — бешено стучало в его висках, заглушая все другие мысли.

— Нет… — вырвалось у него хрипло, больше похожее на звериный рык. — Она моя. Только моя.

Резким, отчаянным движением он швырнул искалеченный букет об стену, где он и рассыпался жалкими лепестками. Развернувшись на пятках, юноша бесшумно исчез в полумраке коридора, оставив после себя лишь горьковатый, призрачный аромат раздавленных цветов.

В комнате воцарилась глубокая, насыщенная тишина, нарушаемая только их ровным, успокоившимся дыханием. Бернар, усталый, но до краёв наполненный странным удовлетворением, притянул Астру к себе. Она не сопротивлялась, её расслабленное, податливое тело идеально вписалось в его объятия. Тёмные волосы рассыпались по его плечу шелковистой волной, а её пальцы лениво, почти бессознательно выводили замысловатые круги на его груди. Этот миг безраздельно принадлежал только им. Время остановило свой бег. Весь внешний мир с его опасностями и правилами перестал существовать — ни звуков, ни тревог, только мягкий вечерний свет, робко пробивающийся сквозь щели в шторах, и нежный, пьянящий аромат её волос. Но за окном уже сгущались синие сумерки. Юноша знал — их хрупкий, украденный рай скоро исчезнет. С тяжелым, безнадёжным вздохом он ослабил объятия, хотя каждое волокно его существа яростно протестовало против этого.

Астра молча, с затаённым дыханием наблюдала, как он одевается. Её глаза блестели от слёз, которые она не позволяла себе пролить. Она впитывала в себя каждый его жест, каждый изгиб напряжённых мышц, стараясь запечатлеть, впечатать этот миг в самую глубь своей памяти. Сердце сжималось от щемящей тоски — ей так отчаянно не хотелось, чтобы это заканчивалось. Впервые в своей трудной жизни она узнала вкус настоящего, чистого счастья — без тени страха, без привычной боли. И с пронзительной ясностью осознала, как же оно мимолётно и хрупко. Горькая правда заполнила её грудь. «Скоро этот хрупкий, прекрасный миг будет растоптан, опорочен, превращён в грязь.» — От этой унизительной мысли внутри всё сжалось в тугой ком, и её захлестнула волна ненависти — к себе, к этому несправедливому миру, к своей жестокой судьбе.

«Какая же я грязная... Он не захочет меня больше видеть. Ни один нормальный, порядочный человек не захотел бы после этого.»

Её тело содрогнулось мелкой, предательской дрожью. Она отвернулась, вжавшись лицом в прохладную подушку, пытаясь скрыться даже от собственного отражения. Пальцы судорожно сжали простыню, ногти впились в грубую ткань, оставляя на ней следы. Внутри всё кричало: останови его, обними, признайся, скажи правду! — но голос застрял где-то глубоко в горле, предательски замолчав.

Бернар уже сделал шаг к заветному окну, когда внезапный, отчаянный рывок заставил его вздрогнуть. Смуглые, тонкие руки с неожиданной силой обхватили его талию. Она прижалась к его спине всем телом — обнажённым, тёплым, дрожащим от сдерживаемых рыданий. Так крепко, будто пыталась стать его частью, впитаться в него. Когда он обернулся, Астра зарылась лицом в его ключицу, и наконец позволила слезам вырваться наружу — глухой, разрывающий душу всхлип сотряс её хрупкое тело.

Юноша тут же, не раздумывая, заключил её в свои объятия, ощущая, как под его ладонями мелко содрогается её спина. Его пальцы медленно, успокаивающе скользили вдоль линии позвоночника, осторожно, почти благоговейно. Губы коснулись её горячего виска, вдыхая смесь запаха кожи, солёных слез и страха.

— Тсс… — шептал он, едва касаясь губами её уха. — Всё будет хорошо. Я вернусь к тебе. Обещаю. Только, пожалуйста, не плачь…

Но чем нежнее и убедительнее звучали его слова, тем отчаяннее, почти с яростью, она цеплялась за него. Ногти впились в его спину, оставляя на коже красные полосы. Голова её металась из стороны в сторону — эти сладкие обещания были для неё самой жестокой пыткой. Она не верила. Не могла позволить себе поверить.

И он это чувствовал кожей.

Бернар лишь крепче, почти до боли, прижал её к себе, зарываясь лицом в её волосы, закрывая глаза, чтобы не выдать собственное отчаяние и бессилие. Сколько же боли скопилось в этом хрупком теле, сколько страха в этих беззвучных слезах. Она не просила его словами остаться, но кричала об этом каждым своим вздохом, каждым прикосновением, каждой дрожью.