Хранители Севера

Впервые в своей жизни он чувствовал такую ясную, кристально чистую и направленную ненависть. Мысленно он уже видел, как его сильные руки сжимают горло Мадам Гартензии, как рушится под его ударами вся эта прогнившая, бесчеловечная система. Но больше всего, сильнее даже мести, он хотел одного — чтобы Астра и её маленькая сестра наконец-то обрели настоящую, полную свободу.

Как же так? Как люди могут опускаться до такого? Быть настолько алчными и жестокими? — билось в его висках. — У этих столичных кровососов есть всё: несметные богатства, изысканная еда, тёплые, роскошные дома. Почему им всё мало? Зачем они делают это с такими, как она? Что движет ими — пресыщенная скука? Жажда абсолютной власти над другим? Или просто чудовищное, леденящее душу безразличие?

Бернар досадно, с раздражением качнул головой, совсем не понимая извращённой логики жителей столицы, их морали.

Астра подняла на него свои огромные, тёмные глаза, и в этом одном взгляде была заключена вся её трагическая история, вся боль и вся надежда.

— Только из-за неё, ради Ясмин, я всё ещё здесь.

Она не хотела выглядеть слабой и беспомощной, не хотела вызывать его жалость. Не хотела, чтобы он хоть на секунду подумал, будто ей нравится или безразлична её нынешняя жизнь.

— Они прекрасно знают, что я никогда, ни при каких условиях не оставлю Ясмин одну. Поэтому и держат её под замком, вдали от посторонних глаз, как ценную заложницу. Наш уговор с ними прост и циничен: пока я исправно работаю, пока не сопротивляюсь, не пытаюсь сбежать — с ней ничего не случится, она в относительной безопасности.

Губы её искривились в горькой, безрадостной усмешке, больше похожей на гримасу боли.

— Хватит и одной меня в этом аду. Я ни за что не позволю, чтобы через весь этот ужас прошла и она. Никогда.

Её тонкие брови гневно сдвинулись, а глаза вспыхнули таким яростным, почти первобытным огнём, что Бернар невольно замер, поражённый этой внезапной силой. В этот миг она выглядела не несчастной жертвой, а настоящим, свирепым воином, готовым голыми руками разорвать любого врага. Но также быстро, как и вспыхнуло, это пламя погасло в её взгляде, сменившись привычной, глухой усталостью и отрешённостью.

— Они прячут её от меня. Прячут хорошо. Мы видимся... если мне очень повезёт, то раз в месяц. — Голос её снова дрогнул, на этот раз выдавая ту боль и тоску, которые она обычно так старательно скрывала под маской равнодушия.

Каждое своё утро она начинала с одного и того же леденящего страха — что сегодня именно тот день, когда их хрупкий, негласный договор рассыплется в прах. Что Ясмин навсегда исчезнет за очередной массивной, резной дверью этого проклятого дома, и больше никогда не выйдет оттуда. Что её маленькую, невинную сестру сломают, растопчут и перемалывают так же безжалостно, как когда-то сломали её саму.

— Но я не собираюсь оставаться здесь навсегда, — её глаза снова загорелись твёрдой решимостью, в которой читалась непоколебимая, стальная воля. — Я обязательно найду способ. Я сбегу отсюда, и заберу её с собой.

Бернар вздрогнул, перед его внутренним взором вдруг возник другой, но до боли знакомый образ — Талли. Её упрямые, ясные глаза, полные точно такой же незаживающей боли, такой же огненной, непокорной воли. Он так и не нашёл в себе сил извиниться перед ней тогда. Так и не сказал тех слов, которые, он знал, были ей нужны...

— Прости, — вырвалось у него невольно, сдавленно, прежде чем он успел осознать, что говорит это вслух.

Астра нахмурила свои тонкие брови, удивлённо и вопросительно вскинув на него тёмный взгляд.

— За что? — тихо спросила она, не понимая.

Он смущённо отвел глаза в сторону, нервно провёл большой, шершавой ладонью по своему лицу, ощущая под пальцами колючую, грубую щетину.

— Тебе не за что передо мной извиняться, — тихо, но очень чётко сказала она, и в её голосе вдруг появилась неожиданная мягкость и понимание, будто она каким-то шестым чувством уловила то, что он не смог выразить словами. — Жизнь... она ведь редко бывает похожа на красивую сказку. Я это поняла очень давно.

Она отвернулась, уставившись в самый тёмный угол комнаты, где тени от единственной лампы казались особенно густыми и непроглядными.

— Она куда суровее и беспощаднее любой сказки.

Юноша замер, почувствовав укол её горькой правды. Он инстинктивно хотел возразить, сказать, что всё может быть иначе, что где-то там, далеко, обязательно существует место, где жизнь добрее и светлее, но это была бы наглая, очевидная ложь. Они оба, прожившие свои недолгие, но насыщенные болью жизни, прекрасно знали настоящую, неприукрашенную правду. Вместо пустых слов он медленно, почти нерешительно, протянул свою руку и накрыл её маленькую ладонь своей. Его пальцы скользнули по её нежной коже легко, почти невесомо, боясь причинить малейшую боль. В этом простом прикосновении не было ни капли страсти, не было скрытых требований, только тихое, безмолвное понимание и поддержка.

Астра почувствовала, как у неё глубоко в груди что-то болезненно сжалось, а потом неожиданно, с облегчением расправилось, будто огромная ледяная глыба, много лет сковывавшая её сердце, вдруг дала глубокую трещину и начала медленно таять. Перед ней сидел совсем другой юноша — не тот грубый, замкнутый воин с каменным, непроницаемым лицом, каким он казался сначала, а мягкий, чуткий и по-своему ранимый человек. Она закрыла глаза, позволяя этому новому, тёплому ощущению заполнить себя целиком, с головой. Её тонкие пальцы инстинктивно сжали его большую ладонь, прижали её к своей груди, прямо к тому месту, где сердце билось так часто и громко, будто пыталось наверстать, отстучать все долгие годы вынужденного молчания и одиночества. В этот единственный, хрупкий миг исчезло абсолютно всё: и позолоченные, лживые стены этого проклятого места, и хроническая боль, въевшаяся в самые кости, и даже вездесущий, грызущий страх за судьбу Ясмин. Остались только они двое, и это тихое, хрупкое, но такое прочное понимание, возникшее между ними.

Бернар мягко обнял её, и она почувствовала, как всё её измождённое тело полностью расслабляется и растворяется в его крепких, надёжных руках. Его ладони, покрытые старыми шрамами и грубыми мозолями, двигались по её спине с неожиданной, почти болезненной нежностью, будто боясь оставить малейшую царапину на её хрупкой коже. Она медленно приподняла голову и впервые по-настоящему, без страха и предубеждения, разглядела его лицо — усталые, но добрые глаза с тёмными кругами под ними, глубокую, прорезавшую лоб морщину между бровей, короткую щетину, придававшую его чертам грубоватый, но мужественный шарм.

Когда его холодные пальцы коснулись её щеки, девушка вздрогнула всем телом. Никто и никогда до него не прикасался к ней так — без скрытого умысла, без желания что-то взять, что-то получить. Просто чтобы утешить, поддержать, дать понять, что она не одна. Это простое, искреннее движение словно сдвинуло внутри неё тяжёлую, проржавевшую щеколду, за которой давным-давно пряталось нечто почти забытое — та самая, наивная детская надежда, которую она когда-то наглухо заперла в самом дальнем и тёмном уголке своего сердца. Но она, вопреки всему, проросла, пустила глубокие корни, и теперь пробивалась наружу, несмотря на все её отчаянные попытки сопротивляться. И она вдруг с ясностью поняла, что не хочет, не может убегать. Не от этого человека, не от этих новых, пугающих, но таких желанных чувств. Его ярко голубые глаза, как предрассветное небо на её далёкой родине, вызывали в ней целую бурю противоречивых эмоций. В груди стало тесно от нахлынувших ощущений, дыхание участилось, стало прерывистым. По всему телу разлилось сладкое, густое тепло, словно она выпила большой глоток крепкого, согревающего мёда, смешанного с ароматными пряностями. Каждое его лёгкое прикосновение к её запястью отзывалось мгновенной, мелкой дрожью во всём её теле.