Хранители Севера

Он навсегда, до мельчайших деталей, запомнил её последние слова. Тот морозный, пронизывающий до костей ветром, момент, когда мать стояла перед массивными, чёрными железными воротами крепости, сжимая его маленькие, холодные руки в своих рабочих, шершавых от бесчисленных иголок и грубых ниток пальцах.

— Жизнь всегда, в любой ситуации, требует от нас смелости, — сказала она, и её голос не дрогнул, хотя её прекрасные глаза были красными и опухшими от непролитых слёз, которые она не позволила себе пролить перед ним. — Ты обязательно справишься, мой мальчик. Я верю в тебя.

Эти простые слова он носил в себе, как самый сильный оберег, как личный талисман. Они звучали в его голове настойчивым эхом, когда он лежал лицом в снегу с разбитым в кровь ртом и тремя сломанными рёбрами. Он шептал их снова и снова в самые тёмные, бесконечные ночи, когда казалось, что утро никогда не наступит, когда всё тело дрожало от изматывающей боли, а разум был готов сломаться и погрузиться в безумие.

«Жизнь всегда требует от нас смелости. Ты сможешь, мой мальчик.»

И он был смелым, даже когда больше не хотел, даже когда всё внутри кричало от страха и отчаяния. Он никогда, ни на секунду не сомневался в правильности своего выбора. До сегодняшнего дня. До этой убогой комнаты в Доме Роз. До этой девушки, которая сейчас лежала рядом с ним, тёплая, живая и такая хрупкая, и от одного только её ровного дыхания в его огрубевшей груди возникало странное, давно забытое и потому пугающее чувство.

«А может, жизнь — это не только бесконечная борьба и боль? — пронеслось у него в голове. — Может, она может быть... вот такой? Простой, тёплой, без этой постоянной, грызущей боли.»

Внезапный, звонкий смех Астры, чистый и искренний, разорвал давящую тишину комнаты.

— Прости, — прикрыла она рот ладонью, смущённо пряча улыбку, но смех всё равно прорывался сквозь её тонкие пальцы. — Ты рассказываешь о своих ледяных пустынях, как о самой волшебной сказке, а не о месте, где люди замерзают насмерть. И... знаешь, мне это ужасно нравится. Я хочу верить в этот твой, добрый Север, хотя бы на одну эту минуту.

Бернар повернулся к ней на бок, копируя её позу, хотя его спина уже давно ныла и затекла от неудобного положения. Но в этот момент ему было абсолютно плевать на любой физический дискомфорт.

— Откуда ты, Астра? — спросил он тихо, внимательно вглядываясь в её лицо.

Она отвела взгляд, её пальцы снова начали нервно теребить и скручивать край одеяла.

— С Восточного материка, — прошептала она так тихо, что он едва расслышал, и в её голосе появились новые, тёплые и печальные одновременно нотки. — Из маленькой, ничем не примечательной деревушки, где воздух всегда пахнет цветущим жасмином и свежим, только что выкачанным мёдом. Где солнце такое жаркое и ласковое, что иногда кажется, будто оно само хочет обнять тебя и никогда не отпускать.

Юноша удивлённо приподнял бровь, пытаясь представить этот незнакомый, яркий мир.

— Это же через всё море ... — протянул он, осознавая расстояние.

— Да, — её губы искривились в горькой, безрадостной усмешке, а в тёмно-карих глазах вспыхнула и погасла тень былой, незаживающей боли. — Нас с младшей сестрой забрали, когда мне едва исполнилось десять, а Ясмин... — голос её дрогнул, — ей было всего пять. Просто пришли ни свет ни заря и увезли, как вещи. — Её пальцы с такой силой сжали ткань одеяла, что костяшки побелели, а тонкая материя вот-вот могла порваться. Голос снова дрогнул, но она быстро, почти автоматически, взяла себя в руки, привычно пряча слабость и боль за своей неизменной маской спокойствия. — Иногда я думаю... что было бы, если бы кто-то тогда за нас заступился. Если бы мы успели убежать и спрятаться. Может, сейчас я бы смотрела на рассвет над морем, где пахнет солью, водорослями и настоящей свободой... Или, — она горько усмехнулась, — может, наша проклятая судьба всё равно нашла бы способ догнать и растоптать все наши наивные мечты.

— Сестра? — переспросил он осторожно.

— Ясмин, — произнесла она, и губы сами собой растянулись в нежной, светлой улыбке, преображая всё её лицо. — Младше меня на пять лет. Вечно крутилась под ногами, как назойливый, но такой милый солнечный зайчик. — Глаза её стали мягкими, влажными от нахлынувших чувств. — Ради неё я выдержу всё. Всё что угодно. Лишь бы её жизнь была хоть чуточку легче, хоть капельку светлее моей.

Она замолчала, её взгляд устремился куда-то далеко, сквозь грязные стены этой комнаты, в давно ушедшее, но такое дорогое прошлое.

— Знаешь, я уже почти не помню лицо нашего дома, — призналась она тихо, и в её голосе зазвучала ностальгическая грусть. — Родителей забрало бушующее море во время шторма. Мы с Ясмин остались совсем одни... мы бродяжничали, ночевали, где придётся, искали еду в мусорных кучах, прятались от стражников в холодных развалинах. Я тогда думала, что это самое страшное, что может случиться с человеком... — Голос её внезапно сорвался, став хриплым. — Но я ещё не знала, что такое настоящий, беспросветный кошмар.

Её грусть резко вздымалась под тонкой тканью сорочки, когда она хрипло, безрадостно рассмеялась — смехом, в котором не было ни капли настоящего веселья, только горечь и пепел.

— Я даже научилась воровать, — произнесла она с неожиданной ноткой гордости в голосе, будто это было её маленькой, но важной победой над безжалостной судьбой. — Яблоки с рыночных прилавков, монетки из карманов зазевавшихся прохожих... Для меня это было почти как азартная игра. Пока нас в один день не поймали.

Плечи её дёрнулись в коротком, непроизвольном содрогании.

— Мадам Гартензия... — это имя вырвалось у неё сквозь стиснутые зубы, наполненное такой ненавистью, что воздух вокруг словно похолодел. — Ей с первого взгляда понравилась моя «экзотическая внешность», — она передразнила чужой, слащавый и вкрадчивый голос, полный фальшивого восторга.

Её пальцы нервно, почти судорожно закрутили чёрный локон, спадающий на плечо, пытаясь отвлечь себя, удержаться в настоящем.

— Я ненавижу свою внешность, — внезапно, сдавленно вырвалось у неё шёпотом, словно признание в самом страшном грехе. — Так же сильно и страстно, как другие, подобные ей, её обожают.

Она замолчала, с каждым произнесённым словом уходя глубже в себя, словно прячась в прочную скорлупу от слишком болезненных и ярких воспоминаний.

— Сначала здесь всё казалось... терпимым. Мы просто убирали комнаты, подавали гостям чай и сладости. — Астра говорила медленно, растягивая слова, её пальцы нервно перебирали и скручивали бахрому на краю пледа. — Я наивно думала, если буду очень стараться, если буду тихой, незаметной, серой мышкой... нас с сестрой просто оставят в покое. — Она резко сжала кулаки, и Бернар заметил, как предательски дрожат её длинные ресницы. — Но когда я начала взрослеть, когда моё тело стало меняться... всё изменилось, и очень быстро.

Последние слова повисли в воздухе комнаты, тяжёлые, густые и горькие, как полынь. Юноша почувствовал, как всё внутри него сжимается в тугой, раскалённый клубок чистой, беспримесной ярости. Он отчаянно хотел что-то сказать, найти те самые, волшебные слова, что смогут унять её боль, залатать раны, но язык будто намертво прилип к сухому нёбу, отказываясь повиноваться. Вместо этого он лишь молча, до побеления костяшек, сжал кулаки, чувствуя, как слепая, разрушительная злость растекается по его телу горячей, токсичной волной. Перед ним сидела хрупкая девушка, которая, несмотря на всё пережитое, не сломалась, не опустила руки. Он вспомнил рассказы бывалых разведчиков о знаменитом Доме Роз — как они, похаживая, восхищённо описывали его роскошные интерьеры, удивительно красивых женщин, изысканные развлечения для знати. Тогда он, как и все молодые и глупые, слушал эти истории с наивным, почти мальчишеским любопытством, даже не пытаясь понять, что скрывается за этим ослепительным, блестящим фасадом. Теперь же, глядя в её глаза, он видел всю грязную, отвратительную правду этого места. Здесь живых людей с душой и сердцем превращали в ходовой товар, где вымученная улыбка стоила дороже человеческой жизни, а покорность и подавление воли были единственным шансом выжить.