Хранители Севера

Глава 18

Торговый район гудел, как растревоженный улей, где каждый жужжал о своём. Солнце играло бликами на медных чайниках, выставленных у лавки жестянщика. Воздух пах дымом от жаровен, где шипели лепёшки, сладким жареным миндалем и пыльной пряностью корицы и кардамона, что висела тяжёлыми связками у лавки торговца. У прилавка с тканями разгорался нешуточный спор, два купца с красными лицами тыкали пальцами в разостланный рулон шёлка, а рядом стайка ребятишек, липких от инжирного варенья, с визгом носилась между лотками, путаясь под ногами у взрослых.

Бернар шагал медленно и тяжело. Каждый его шаг отдавался в боку тупой, настойчивой болью, заставляя его сосредоточиться лишь на одном — дышать ровно и не споткнуться о неровные камни мостовой. Он шёл, уткнув взгляд в землю, и вдруг перед ним мелькнула чья-то тень, и он едва успел поднять голову, увидев хрупкую девушку, почти целиком скрытую за горой картонных коробок. Она несла свой груз очень осторожно, с вытянутыми перед собой руками, которые от напряжения мелко дрожали, и вся эта шаткая конструкция угрожающе кренилась то вправо, то влево, словно вот-вот рухнет.

— Посторонись! — донёсся её приглушённый крик из-за стопки, но было уже поздно.

Лёгкий ветерок, пахнущий корицей и карамелью, донёсся с площади, и этого дуновения хватило, чтобы нарушить хрупкое равновесие. Девушка пошатнулась, коробки закачались с ещё большей амплитудой, и в следующий миг она всей своей ношей врезалась в Бернара. Он инстинктивно подставил руки, пытаясь удержать и её, и груз, но от резкого движения в боку вспыхнула острая, жгучая боль, заставившая его скривиться и с силой выдохнуть сквозь стиснутые зубы.

— О боги! — первый её испуганный возглас прозвучал, когда коробки наконец с грохотом посыпались на мостовую. Она откинула со лба мешающие пряди каштановых волос, открыв круглое, испуганное лицо, всё в россыпи веснушек. Её губы, которые она в испуге прикусила, побелели по краям. — Вы ранены?

Бернар лишь молча мотнул головой, не разжимая челюстей, но его пальцы сами потянулись к больному месту, к тому самому свежему синяку, что скрывался под тканью рубахи. Боль пульсировала ровно, в такт ускоренному сердцебиению. Не обращая на неё, юноша двинулся дальше. Когда он поравнялся с Домом Роз, ноги сами собой замедлили шаг, против его воли. Днём это было просто трёхэтажное здание, ничто не напоминало о его ночном блеске, о дрожащем свете зеркал и шелковистом смехе, что пробивался сквозь тяжёлые бархатные шторы. Но он-то знал, что это лишь обман, маска, и от этого осознания у него в груди болезненно сжалось. Перед глазами сама собой всплыла Астра — её фигура в полумраке комнаты, мягкие пряди чёрных как смоль волос, рассыпавшиеся по обнажённым плечам, и он даже почувствовал, как в нос снова бьёт тот самый навязчивый запах её духов — жасмин с горьковатой, терпкой ноткой полыни. Он поднял глаза к окнам второго этажа, к тому самому, верхнему окну слева, и тут штора дрогнула, отодвинувшись на палец. Сердце его ёкнуло, замерло, а потом забилось с новой силой. Бернар застыл на месте, впиваясь взглядом в тёмный прямоугольник стекла, пытаясь разглядеть что-то в глубине. Может, это был просто сквозняк? Или...

— Чёрт, — прошептал он себе под нос, резко отворачиваясь. Натянул капюшон пониже на лоб и зашагал прочь, ускоряя шаг, словно мог убежать от собственных мыслей, которые вились вокруг него назойливым роем.

«Работа. Сейчас только работа», — твердил он про себя, как мантру.

Колокольчик над дверью книжной лавки звякнул тонко и пронзительно. Внутри было прохладно и пыльно, а солнечные лучи, пробиваясь сквозь щели ставен, золотили мириады пылинок, клубившихся в воздухе. За прилавком Саймон, сгорбившись, вёл неторопливый разговор с тощим типом в потрёпанном плаще с вытертыми до блеска локтями. Увидев входящего Бернара, он лишь скользнул в его сторону быстрым взглядом, тут же указав им в сторону тёмной лестницы в глубине зала, и без паузы вернулся к прерванной беседе.

Юноша молча кивнул и стал подниматься по скрипучей, неровной лестнице. Каждая ступенька стонала и гнулась под его тяжелыми шагами, жалуясь на непрошеного гостя, нарушающего её покой. Дверь в полупустую комнату Саймона была приоткрыта, и, зайдя внутрь, юноша сразу обратил внимание на единственную личную вещь — простую деревянную рамку на тумбочке. В ней был вложен детский рисунок, изображавший небо — неистовые синие мазки и белые кляксы облаков, вырвавшиеся за пределы нарисованного коричневого забора. Он не удержался и протянул руку, осторожно, почти с благоговением, коснувшись подушечками пальцев шершавого дерева рамки.

«Почему небо?..» — пронеслось у него в голове.

— А что, по-твоему, здесь должно быть? — раздался за его спиной колючий голос.

Бернар резко обернулся, будто его поймали на краже. Саймон стоял в дверном проёме, скрестив руки на груди, и его губы растянулись в усмешке, обнажая зубы, а глаза сузились до хитрых, блестящих щелочек. Казалось, он только и ждал этого момента, знал, что юноша не удержится и полезет именно к этой рамке.

Бернар поспешно отдернул руку, и внезапно он почувствовал себя мальчишкой, пойманным с рукой в банке с конфетами, — глупо, нелепо, ведь он всего лишь посмотрел на рисунок, но под насмешливым, пронизывающим взглядом старика даже это простое действие казалось непростительным преступлением.

Саймон тяжело шагнул вперёд, и дверь с глухим, окончательным стуком закрылась за его спиной, отрезав путь к отступлению. Комната сразу же стала меньше, теснее, давящей. Старик грузно опустился на стул, и дерево жалобно заскрипело, приняв его вес.

— Мы в чужом королевстве, юнец, — прошипел он. — Не должно быть ничего, что могло бы выдать нас. Ни знаков, ни старых привычек, ни глупых привязанностей.

Бернар продолжал стоял неподвижно, но внутри у него всё сжалось в тугой, болезненный комок. Он видел, как Саймон, стараясь быть незаметным, пытается растереть свою больную ногу, видел, как его лицо на мгновение искажает гримаса боли, прежде чем оно снова застынет, став каменным и непроницаемым.

— Новая личность, новая жизнь, — Старик бросил на него холодный, тяжёлый взгляд, от которого по спине у юноши пробежали противные мурашки. — Запомни это раз и навсегда.

Бернар сглотнул.

— А как же семья? — всё-таки вырвалось у него, тихо и срывающимся голосом.

На тонких губах Саймона дрогнула та же безрадостная усмешка. Медленно, почти театрально, он достал из внутреннего кармана старую, помятую флягу, на которой когда-то были буквы, но теперь остались лишь намёки на них.

— А семья... — он сделал неспешный глоток, и юноша увидел, как нервно дёргается его кадык. — Семья навсегда осталась в Атреи.

Фляга в его жилистой руке вдруг показалась Бернару самым одиноким предметом на всём белом свете. Саймон откинулся на спинку кресла, и в тусклом свете его лицо внезапно стало таким старым, таким измождённым и пронизанным невидимыми морщинами тоски, что юноша невольно опустил глаза. Его грудь сжало так, будто невидимые железные руки обхватили его рёбра и медленно сжимали их. Он чувствовал, как в голове крутятся десятки вопросов, рвутся наружу, но язык лежал во рту мёртвым, одеревеневшим куском мяса. Некоторые истины, понимал он, лучше не тревожить — они, как старые, плохо зажившие раны, начинают ныть и кровоточить при первом же к ним прикосновении.

— Юнец, ты выглядишь так, будто тебя переехал змеевик, — буркнул старик, всё ещё не открывая глаз, и в его голосе сквозила привычная насмешка, но теперь она звучала натянуто.