Хранители Севера

Но он не собирался отпускать, его собственное сердце ускорило свой ритм. Он наклонился ниже, и его губы коснулись её шеи — сначала это было лёгкое, едва ощутимое прикосновение. Потом ниже, к хрупкой ключице, оставляя по пути крошечные, горячие точки, каждая из которых заставляла её кожу гореть. Девушка вздрогнула. По всему телу пробежали мурашки, а внизу живота закружился странный, почти забытый вихрь. Её пальцы разжали складки его помятой рубашки только для того, чтобы вновь вцепиться в ткань, когда его губы нашли особенно чувствительное место у самого основания шеи. В комнате стало невыносимо душно. Воздух гудел, наполненный напряжением, и где-то в этом гуле затерялся её прерывистый, сдавленный вздох, когда его рука медленно поднялась, чтобы коснуться её щеки...

— Всё в порядке… — выдохнул он прямо у самого её уха, и его шёпот был грубым, обжигающим.

Его дыхание опалило её кожу, заставив сердце бешено колотиться в груди. Каждое прикосновение его пальцев, скользящих по её руке, оставляло на теле невидимые, пылающие следы. Когда он мягко приподнял её подбородок, заставляя её встретиться с ним взглядом, мир вокруг будто перестал существовать. В его глазах бушевала настоящая буря — тёмная, манящая, опасная. В них читалось то, о чём она боялась даже думать. И в то же время — невыносимое, всепоглощающее желание шагнуть навстречу этому пламени, забыв обо всём: о долге, о страхе, о тяжёлом прошлом.

Его ладонь скользнула по её щеке, пальцы запутались в её распущенных волосах у затылка. Он притянул её так близко, что она почувствовала на своих губах тепло его прерывистого дыхания. Она не отстранилась, не пыталась остановить. Её губы дрогнули, приоткрылись, будто сами искали его, и он не стал ждать. Его поцелуй был сначала осторожным, почти исследующим. Он касался её губ легко — сначала верхней, потом нижней. Останавливался на долю секунды, снова касался, словно пробуя на вкус. Ловил каждый её короткий вдох, каждый лёгкий, сбивчивый выдох. Чувствовал, как она постепенно тает в его руках, как её сопротивление испаряется. Как её пальцы вцепляются в его спину, прижимаясь всем телом. Как учащается её дыхание, смешиваясь с его собственным, горячим и неровным. Где-то за пределами этого момента продолжал существовать внешний мир — с его опасностями, правилами, запретами, но сейчас, в этом полумраке, под нарастающий шум собственной крови в ушах, им было важно только одно: тепло друг друга, солоноватый вкус поцелуя, бешеное биение сердец, сбившихся в единый, лихорадочный ритм. Он углубил поцелуй, стал настойчивее, требовательнее, и она сдалась — полностью, без остатка. Впервые за долгие годы позволив себе просто чувствовать, а не анализировать.

Он скользнул губами от её губ к уху, задевая кончиком языка маленькую серебряную серьгу. Мелисса вздрогнула всем телом, когда его горячее дыхание коснулось самого чувствительного места у неё за ухом. Она закусила губу, пытаясь сдержаться, но не смогла подавить лёгкую дрожь, пробежавшую по спине. Адриан почувствовал это и тихо улыбнулся в поцелуе, ощущая эту крошечную победу, это признание её слабости. Он продолжил свой путь вниз, к тому месту на шее, где пульс бешено стучал под тонкой, почти прозрачной кожей. Его зубы слегка, игриво задели вену, и он почувствовал, как её сердце в ответ забилось ещё чаще, почти захлёбываясь.

— Ты дрожишь, — прошептал он, и его голос звучал непривычно хрипло, глухо от страсти.

Девушка закрыла глаза, теряя опору. Внутри всё переворачивалось и плавилось — живот сжало от странного, сладкого спазма, по всему телу разливалась тяжёлая, густая волна тепла. Когда его губы снова нашли её рот, поцелуй уже не был нежным. Он был властным, требовательным, полным немого вопроса, и она ответила ему с неожиданной для самой себя яростной страстью. Неожиданный, глухой стон вырвался у неё из груди, заставив её щёки вспыхнуть ещё сильнее. Адриан притянул её ближе, его руки крепко, почти болезненно обхватили её талию сквозь тонкую ткань рубашки. В этот миг казалось, что кроме них двоих, сплетённых воедино в этом танце, в мире больше ничего не существует. Но вдруг её ладони, ещё секунду назад цеплявшиеся за него, упёрлись в его грудь, создавая небольшую, но ощутимую дистанцию.

— Мы не можем… — выдохнула она, но её руки, вопреки собственным словам, всё ещё цепко держались за его плечи, не желая отпускать.

Каждый вдох давался ей с трудом, словно грудь сдавили тугими железными обручами. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук слышно через всю комнату — ровные, сильные удары отдавались в висках, пульсировали в кончиках пальцев. Внутри всё горело. Жар растекался по телу, то поднимаясь пылающим румянцем к щекам, то опускаясь вниз живота, где рождалось странное, почти болезненное, но сладкое напряжение. Его руки на её талии казались одновременно и пыткой, и единственным спасением. «Останься...» — отчаянно шептал внутренний голос, но тут же холодный разум вступал в яростный бой: «Ты не можешь себе этого позволить! Опомнись!»

Паника накатила внезапно, ледяной волной. Губы ещё помнили вкус его поцелуев, кожа — жар его прикосновений, но мысли уже метались, как перепуганные птицы.

«Что я творю?.. Что я сейчас делаю?..»

Её пальцы с новой силой вцепились в его рубашку, безжалостно сминая ткань. К горлу подкатил тугой, болезненный ком. В глазах застыли непролитые слёзы, делая взгляд стеклянным. Всё её существо рвалось к нему — к этому обманчивому теплу, к этой мнимой безопасности, к этим тёмным глазам, в которых она вдруг, с ужасом, увидела то, чего так боялась признать даже перед собой. Хотелось забыть. Забыть кто она. Забыть корону, долг, чужие ожидания. Просто быть женщиной — желанной, слабой, живой.

Но...

Она закрыла глаза, чувствуя, как предательски горячие слёзы подступают к векам. В горле стоял ком, мешающий дышать. Каждая клеточка тела кричала, чтобы она осталась, просто позволила себе быть счастливой, хотя бы на это одно, украденное у судьбы мгновение. Но за её спиной, в холодной реальности, маячили неотвязные тени тех, кто зависел от её решений, чьи жизни и судьбы были намертво вплетены в её собственную.

«Это неправильно», — прошептала она мысленно, и даже эти не озвученные слова обожгли губы.

Борьба внутри становилась невыносимо мучительной. Её руки, казалось, жили своей собственной жизнью, они сами тянулись к нему, пальцы впивались в ткань его рубашки, не желая отпускать. Кожа под её ладонями была горячей, живой, а сердце под ней билось так же часто и отчаянно, как её собственное. Они стояли так близко, что каждый его короткий выдох обжигал её лицо, а знакомый, терпкий запах его кожи кружил голову, лишая остатков воли. Но чем сильнее и острее было это всепоглощающее желание, тем болезненнее, тем невыносимее становилась внутренняя боль от осознания невозможности этого всего.

«У нас нет будущего», — нашептывал холодный, безжалостный голос разума, и эти слова резали душу острее любого клинка, оставляя после себя не кровь, а ледяную пустоту.

Она знала — если уступит сейчас, если позволит этой слабости поглотить себя, то уже не сможет остановиться. И тогда потеряет всё: себя, свою миссию, тех, кто доверил ей свои жизни и судьбы. Зачем чувствовать то, чего нельзя сохранить? Зачем открывать дверь в мир, в который ей навсегда закрыт путь?

— Мы… не можем… — снова вырвалось у неё, хотя каждое слово давалось с нечеловеческим усилием. Губы горели, распухшие и чувствительные от его поцелуев, язык отказывался повиноваться, заплетаясь. Но она заставила себя произнести это, потому что была обязана. Потому что другого выхода, другого выбора у неё просто не существовало.