Страница 138 из 195
Он снова видел себя — маленьким мальчишкой в простой рубахе, сидящим за этим самым массивным столом. Его босые ноги едва касались холодного каменного пола, щёки были испачканы чернилами, а локти покрыты пылью, въевшейся в ткань. Рядом лежал раскрытый фолиант, слишком тяжёлый для его детских рук, но этот вес не пугал, а, напротив, манил, обещая тайны. За высокими стрельчатыми окнами кричали птицы, а где-то внизу, во внутреннем дворе, гремели мальчишечьи голоса — другие дети его возраста бегали по траве, с криками размахивая деревянными мечами. Их беззаботный смех эхом отдавался под каменными арками, и он иногда замирал, на секунду прислушиваясь к этому зову свободы, но лишь на миг. Его внимание неизменно возвращалось к пожелтевшим страницам.
Меч? Нет. Его оружием всегда было слово, а его полем боя — бескрайние просторы текста. Каждый абзац был для него новой территорией, требующей завоевания, каждая глава — неизведанной землёй. Он не рвался в настоящий бой, не мечтал о сиюминутной славе в сияющих доспехах. Он хотел знать, понимать, преображать реальность силой мысли. Рядом с ним всегда находился его наставник — старый советник с седой, как лунный свет, бородой, голосом, в котором звучала сдержанная, но ощутимая сила, и глазами, что, казалось, видели дальше и глубже, чем любой придворный маг. Он не ограничивал юного Адриана скучными трактатами о власти, управлении или дипломатии. Подсовывал ему и иное — старинные хроники, древние мифы, легенды, те самые детские сказания, которые тогда казались мальчику нелепыми и глупыми.
— Я уже не ребёнок, — говорил Адриан, с презрением водя пальцем по пёстрой, наивной обложке очередного сборника сказок. — Мне не нужны эти небылицы.
А наставник только усмехался в свою густую бороду и отвечал спокойно, как всегда:
— Сказки учат нас истории и мудрости так же, как и самые серьёзные трактаты, юный господин. Просто делают это так, чтобы суть поняли даже самые неискушённые умы.
Тогда он не верил, считал эти слова пустой отговоркой, попыткой занять его ерундой. А теперь… теперь он знал: самые простые, на первый взгляд, истории зачастую хранят самые важные и горькие истины. Все эти притчи и вымыслы, лишь тонкая маска, за которой скрывается голая, неудобная суть.
Адриан резко тряхнул головой прогоняя сладкое и горькое одновременно, воспоминание. Сейчас было не время, не место для ностальгии. Он пришёл сюда не ради прошлого. Мужчина с усилием выпрямился, с трудом расправил затекшие плечи. Ладонь опёрлась о знакомый шершавый край стола, пальцы сами провели по его неровной, исчерченной мелкими царапинами поверхности. И снова его острый взгляд метнулся к бесконечным полкам. Где-то здесь она должна была быть. Та самая книга, та самая сказка, та самая маска, под которой он надеялся найти ключ к загадке, что не давала ему покоя все эти долгие дни.
Он шагнул дальше, вглубь зала, туда, где начинались ряды с самыми невзрачными, выцветшими корешками: детские истории, мифы о фантастических зверях, сказания о забытых героях, описания царств, что никогда не существовали на картах. Тусклый свет магических светильников едва достигал этого угла, тонул в густой пыли, висевшей в воздухе неподвижной, седой дымкой. Здесь всё казалось замершим навеки: ни звука, ни малейшего движения, как будто сам воздух не смел нарушать царящую тут вечную тишину. Но Адриан знал твёрдо: если в этом мире и оставались настоящие ответы, то прятались они именно здесь, между строк и страниц этих, казалось бы, несерьёзных книг.
Проходя мимо очередного книжного ряда, он невольно замедлил шаг, и на его усталом лице на мгновение мелькнула лёгкая, едва заметная улыбка. Большой стеллаж со старыми, перегруженными полками, действительно стоял здесь же. Дерево было искривлено под тяжестью веков и знаний. Некоторые книги стояли криво, другие были стянуты и прижаты к стене потертыми кожаными ремнями, чтобы их ветхие переплёты не развалились окончательно. Всё осталось почти таким же, как в его памяти. Мужчина протянул руку и провёл кончиками пальцев по корешкам, ощущая подушечками шершавую кожу одних переплётов, прохладный шёлк виниловых обложек других, выщербленные края страниц. И вдруг его рука сама, будто повинуясь давно забытому инстинкту, потянулась вверх, к среднему ряду. Там, между двумя потрёпанными томами в серых, невзрачных обложках, стояла она — книга в жёлтом переплёте с тонкой, едва заметной трещинкой вдоль корешка, будто кто-то когда-то слишком резко и нетерпеливо её открыл. Бумага внутри пожелтела от времени, но, в отличие от своих соседей, она не была покрыта толстым слоем пыли. Он бережно взял книгу в руки, провёл ладонью по обложке, и его сердце болезненно и громко сжалось в груди. Медленно приоткрыл её, и между страниц мелькнул уголок закладки — выцветший голубой лоскуток шёлка, который он узнал бы даже с закрытыми глазами. Когда-то ему, маленькому, строго-настрого запрещали трогать такие старые фолианты.
— «Не для тебя», — говорили взрослые с важным видом. — «Слишком сложно. Ещё рано».
А он отчаянно не хотел быть «маленьким». Его всегда неудержимо тянуло туда, где стояли двери с массивными запертыми замками. Каждый вечер, когда коридоры замолкали и погружались в сон, он, как тень, ускользал из своих покоев босиком, чтобы не разбудить дремлющую стражу. Тихо, с замиранием сердца, пробирался в библиотеку, накидывал на плечи тёплый плащ, садился на леденящий каменный пол, поджав под себя ноги, и раскрывал книги, те самые, что были под строжайшим запретом. Пламя единственной свечи качалось от каждого его сдержанного вздоха, а он читал, взахлёб — всё подряд: сухие научные трактаты, скользкие философские размышления, древние хроники кровавых битв. Он отчаянно хотел быть готовым к будущему, к тому огромному бремени, которое, как он знал, однажды неминуемо ляжет на его плечи. Иногда он засыпал прямо здесь, скрестив руки на раскрытой книге, не чувствуя ни холода, ни усталости, ни бега времени.
Однажды утром его нашёл здесь наставник. То утро было серым, промозглым, за окном моросил холодный дождь. Голос учителя прозвучал негромко, но резко:
— Если ты действительно хочешь однажды стать королём, Адриан, — сказал он, не повышая интонации, — то научись сначала спать в своей собственной постели, а читать — при свете дня.
Мальчик тогда вскочил, смущённый и пристыженный, будто его застали за чем-то по-настоящему постыдным. В его глазах читались паника, отчаяние и знакомое упрямство. Он начал заикаться, торопливо объяснять, что не мог иначе, что он должен был…
Наставник тяжело вздохнул, шагнул ближе. Его длинный плащ шуршал по полу, лицо было суровым, но в нём не было и тени злобы.
— Мне нравится твоя жажда знаний, — сказал он уже гораздо тише. — Но мудрость, поверь, заключается не в том, чтобы успеть прочитать всё подряд. Настоящая сила — в терпении, в умении слушать и ждать. В том, чтобы видеть не только буквы на пергаменте, но и живых людей вокруг.
В ту пору Адриан не понял до конца этих слов, и его детское сердце обожгло едкой, упрямой обидой — ему казалось, что учитель просто не верит в него, не видит его готовности. Но теперь, спустя долгие годы, эти слова всплыли в памяти с новой, оглушительной ясностью. Он опустил глаза на книгу в своих руках. Осторожно, почти с благоговением, вытянул её с полки. Та сдалась с тихим, но отчётливым потрескиванием переплёта. Символы на тёмной, когда-то, наверное, синей обложке почти полностью стерлись, лишь смутные контуры древнего узора угадывались под прикосновением его пальцев. Он медленно, вновь и вновь, водил по ним, вспоминая. Когда-то он знал эту книгу почти наизусть. Каждую главу, каждую страницу, каждую буквицу. Она была для него тогда окном в другой мир — мир понятный, структурированный, управляемый логикой и правилами. В отличие от мира настоящего, такого хаотичного и непредсказуемого.