Хранители Севера

— Хаос...

Голос её был пустым. В нём не было ни прежнего отчаянного крика, ни приказа, ни униженной мольбы. Не было и тени страха, не было даже отголоска боли, только странное, бездонное спокойствие, и теплота, идущая из самой глубины.

Что-то внутри чудовищной энергии дрогнуло, будто по абсолютно чёрной, неподвижной глади озера кто-то невидимый провёл ладонью, и от этого прикосновения пошли круги, одна за другой, нарушая мёртвый покой. Хаос застыл, его торжествующее бульканье оборвалось на полуслове. Он не понимал, это сбивало его с толку, ломало все его шаблоны. Он знал, как бороться, знал, как душить, давить, ломать сопротивление. Он пожирал страх и отчаяние, но это... эта тишина, это принятие... это не поддавалось его разрушительной логике.

Девушка выдохнула. Медленно, очень спокойно, словно впервые за всё это время действительно наполнила лёгкие воздухом, а не ледяным ужасом. Её веки опустились, губы приоткрылись в едва уловимом, почти незаметном движении. Лицо, искажённое прежде болью и усилием, стало мягким, расслабленным, почти умиротворённым. Она больше не боролась.

— Я знаю, ты здесь... — прошептала она, и на этот раз её шёпот был не громче, но он звучал иначе, будто она говорила не в пустоту, а прямо в самое сердце темноты.

Тьма внутри Талли сжалась, от неожиданного прикосновения. Чёрные, клубящиеся вихри энергии, ещё секунду назад бушевавшие с неистовой силой, теперь дрожали, стали неуверенными, их яростные всплески сменились хаотичными подрагиваниями. Мелисса почувствовала это физически — странное, дикое замирание, как если бы сама Тьма на мгновение задумалась, задержала своё губительное дыхание. И она, не колеблясь, шагнула вперёд, прямо в самую глубину Хаоса, в его эпицентр, в то место, куда прежде никто и никогда не осмеливался ступить добровольно.

— Ты не хочешь быть один… — её голос прозвучал с пронзительной ясностью. — Я тоже.

Её окутало странное, почти необъяснимое чувство, будто из самой бездонной глубины, из-под всех слоёв ярости и разрушения, кто-то прислушался. Она прикрыла глаза, и, вместо того чтобы оттолкнуть Тьму, она раскрылась ей всей своей душой, всем своим существом.

— Иди ко мне... — позвала она, и в этом призыве была не сила, а ласка. Приглашение.

Мгновение длилось как вечность. Тьма, ещё мгновение назад безжалостная и всепожирающая, вдруг замерла в полной растерянности, в неуверенности, словно впервые за всё своё бесконечное существование она не знала, что делать с таким предложением. Мелисса не смела дышать, боясь спугнуть этот хрупкий, невозможный миг. Надежда, едва теплившаяся внутри, стала тонкой и хрупкой, готовая треснуть от малейшего давления. И когда ей уже показалось, что Хаос опомнится, что он вновь рассмеётся ей в лицо своим леденящим душу хохотом, оскалится и разорвёт её на клочья... он откликнулся.

Согласился.

Он хлынул в неё. Не потоком, а целой рекой, стремительной, необузданной, всесокрушающей. Её отбросило на шаг назад, она едва удержала равновесие, её ноги подкосились от чудовищного напора. Боль вспыхнула мгновенно: каждый удар сердца отзывался в висках новым приступом жжения, будто её вены наполнили не кровью, а раскалённой лавой. Возникло ощущение, словно кто-то невидимый и могущественный ломает её кости изнутри и заливает свежие трещины чистым, обжигающим огнём. Зубы скрипели от нечеловеческого напряжения, мышцы сводило судорогой, пальцы выброшенных вперёд рук дрожали, но она не позволила себе закричать, не издала ни звука.

Хаос не просто вошёл в неё — он ворвался, сметая на своём пути все внутренние барьеры, все защиты. Он вплетался в нити её сознания, срастался с её телом, вживлялся в самую суть. И тогда перед её внутренним взором замелькали образы, чувства, воспоминания, ей не принадлежавшие: Талли, прижатая к холодному полу грубыми мужскими руками… Безжалостный блеск зелья в тёмно-зелёном стеклянном флаконе… Животный страх, сжимающий грудь стальной удавкой… Унизительная беспомощность… И затем — жгучая, оправдывающая всё ярость.

Мелисса чувствовала всё это, как своё собственное. Чужая, невыносимая боль прожигала её изнутри. Чужая, слепая ненависть кипела в её жилах, отравляя каждую клетку. Она задыхалась от этой злости, её грудь сотрясалась в такт бешеному, чужому сердцу. Она стала свидетелем и соучастником всей этой тьмы.

— Ты победила, призывательница, — прошептал тот самый голос внутри, но теперь в нём не было насмешки. И, прежде чем раствориться в глубинах её собственного существа, добавил — и это прозвучало с оттенком неподдельного, странного сожаления: — В последний раз.

Она пошатнулась, её тело, выдержавшее невероятное, наконец начало сдавать. Руки повисли плетьми, пальцы беспомощно подрагивали. Глаза стекленели, взгляд становился всё более отрешённым, устремлённым внутрь, в тот бушующий океан, который она теперь носила в себе.

ТАЛЛИ

Хаос тёк по её венам, как раскалённый металл. Он не просто жил в ней — он разъедал изнутри, заполняя каждую трещинку в душе. Нервы горели, мышцы натянулись до предела. Пальцы сами сжались в кулаки, ногти впились в ладони до крови. Губы дрогнули, скривились в злой усмешке — чужой, но будто знакомой. А внутри шептал голос:

— Убей их, заставь страдать, они заслужили.

Он не кричал, не приказывал. Он уговаривал мягко, почти ласково, как старый друг, который понимает. Как будто знал: это — то, чего она хочет на самом деле.

Каждая клетка тела вспыхивала яростью. Пальцы сводило судорогой. Зубы скрежетали так, что челюсти ныли. Чужая ненависть накатывала волной, а с ней — образы: Крики, рвущие воздух, чужие руки, впивающиеся в кожу, лица, искажённые страхом.

«Разорвать, отомстить, заставить их кричать.»

— Я хочу этого, больше всего на свете...

Она не знала, кому принадлежала эта мысль. Ей? Или тому, кто прятался в её голове? Где кончалась она и начинался Хаос — теперь нельзя было разобрать.

— Талли…

Незнакомый голос. Он пробился сквозь рёв в голове, тонкой ниточкой протянувшись к ней сквозь хаос. Кто-то звал, кто-то тянулся, но это было так слабо, так ничтожно перед всепоглощающей бурей внутри.

А потом — холод.

Чьи-то руки сомкнулись на её запястьях. Ледяные пальцы впились в кожу, сжимая так сильно, что кости хрустнули. Острая боль пронзила тело. Она дёрнулась, инстинктивно пытаясь вырваться, но хватка не ослабевала. Спустя пару минут наступила странная тишина. Шум в голове начал стихать. Голос Хаоса, ещё минуту назад оглушающий, теперь затихал. Ярость медленно угасала, сознание прояснялось, и вместе с ним вернулись воспоминания: мерзкий смех, страх, звон разбивающегося стекла. Они нахлынули резко, ярко, словно она снова проживала каждую секунду. Тошнота подступила мгновенно. Желудок сжался, внутри всё закрутилось. То, что ещё секунду назад казалось справедливым, даже необходимым, теперь вызывало отвращение. С усилием Талли открыла глаза. Мир плыл, всё вокруг дрожало, но в глазах больше не пульсировал алый свет, теперь они снова были её, светло-голубые. Горло пересохло, губы потрескались. Кровь запеклась в уголках рта. Ссадина на виске ныла тупой, назойливой болью, но она была терпима. Всё было терпимо до тех пор, пока она не подняла взгляд. Перед ней стояла Мелисса, но это была лишь тень подруги. Её обычно прямая спина теперь сгорбилась. Яркие, обычно сверкавшие озорными искорками глаза, теперь выглядели как две застывшие капли крови. Взгляд ушел куда-то вдаль. Её лицо было белее свежего снега, кожа просвечивала. По её щекам, от глаз к подбородку, тянулись тонкие тёмные прожилки. Даже губы потеряли свой привычный розовый оттенок, став бледно-серыми.