Страница 127 из 195
«Нет! — мысленно крикнула она самой себе. — Я справлюсь, я должна справиться. Ради неё.»
— Талли, — её голос дрогнул на первом же слоге, но она с силой воли не позволила ему сорваться в беззвучный шёпот. — Я с тобой, я не оставлю тебя, я помогу.
Шаг. Ещё один. Каждый шаг вперёд давался с невероятным трудом, будто она двигалась не по воздуху, а сквозь вязкую, плотную смолу. Она тянула её назад, сопротивлялась каждому движению, хлестала по лицу невидимыми плетями. Мелисса, преодолевая это давление, вытянула вперёд руку и резко, прежде чем страх мог остановить её, схватила подругу за запястья. В тот же миг её собственное тело пронзила волна чужой, всесокрушающей ярости. Бездонной, первобытной, неуправляемой. Гнев, который невозможно было унять или понять. Она едва удержалась на ногах, её пальцы затряслись, а сердце застучало в висках оглушительным, диким барабаном. Ей казалось, что она дотронулась до раскалённого металла, и он вот-вот прожжёт ей кожу до кости. Хаос внутри Талли встретил её вторжение, как зверь, яростно охраняющий своё логово. Он взревел, сжался в тугой комок, забился в конвульсиях, пытаясь вытолкнуть, сбросить с себя эту незваную помеху. Он вгрызался в её волю острыми, липкими щупальцами, вползал в грудную клетку, под самые рёбра, пытаясь разорвать изнутри.
Мелисса ахнула. Её тело качнулось, пальцы на миг дрогнули и ослабли — ещё чуть-чуть, и она выпустит Талли из рук, и всё будет потеряно. И в этот миг в голове, яснее ем когда либо, зазвучал тот самый мерзкий, сладкий голос: «Отпусти, просто разожми пальцы, и вся эта боль уйдёт. Ты будешь свободна.» Но она резко, с силой замотала головой, отгоняя искушение.
— Нет… — её выдох сорвался сквозь сжатые, почти стиснутые зубы. Пальцы, вопреки боли и страху, сильнее вцепились в горячие, напряжённые запястья подруги. — Я здесь… — прошептала она, вглядываясь в безумные глаза. — Я с тобой, слышишь меня?
Хаос внутри Талли взревел с новой силой, почуяв, что уговоры не подействовали. Он не собирался так просто отпускать свою добычу.
— Отпусти… — голос Мелиссы снова дрогнул, выдавая её истощение, и она тут же сжалась внутри, мысленно выругавшись на себя.
«Нет, не так! Ты же знаешь — с ним нельзя показывать слабину! Ни капли! Твёрже, чёрт возьми, как учили наставники!»
В ответ на её внутреннюю борьбу в сознании раздался отвратительный, беззвучный смех. Он вибрировал в висках, пульсировал под рёбрами, будто голодный, нетерпеливый шакал, облизывающий окровавленные зубы перед тем, как вцепиться в глотку. По её спине скатилась ледяная, крупная капля пота. Руки дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью, но она не разжимала пальцы. Не могла, не имела права.
— Уходи… — хрипло, почти беззвучно выдохнула она, но её слова бесследно утонули в оглушительном гуле безумия.
И тогда Хаос начал копаться в её собственных мыслях. Он выискивал слабые места, старые, незажившие шрамы на душе, сомнения, вытягивал наружу самые тонкие, самые уязвимые нити страха.
«Ты слабая, ничтожная. Ты всегда такой была. Ты не справишься. Зачем борешься? Посмотри на неё — она сильнее. Она приняла эту силу, а ты...»
Мелисса, не в силах больше слушать этот шёпот, закричала. Крик вырвался из самого её нутра, хриплый, рваный, полный отчаяния и гнева. Она кричала в саму тьму, приказывала ей, требовала, чтобы та отступила, оставила их в покое. Но ответом ей был лишь тот же нарастающий, издевательский смех. Он впивался в уши, заползал под кожу, заставляя зубы стискиваться от брезгливости и омерзения. Хаос не отступал, наоборот, он вползал в неё глубже, обжигая всё на своём пути. Она чувствовала его теперь не как внешнюю силу, а как нечто липкое, вязкое, заполняющее её лёгкие вместо воздуха. Каждое её слово, каждый отчаянный крик лишь доказывали ему одно — она бессильна перед ним.
Он глумился над ней.
Он хотел, чтобы она чувствовала себя крошечной, ничтожной букашкой. Сжимал её разум в своих липких, удушающих объятиях, медленно и методично выдавливая последние капли уверенности и воли. Каждым своим шёпотом, каждой вибрацией в её голове он демонстрировал: ты — слаба.
Мелисса стиснула зубы до боли, так сильно, что у неё заныли скулы. Дрожь, начавшаяся в кончиках пальцев, поднималась выше, затекала в локти, сковывала плечи, сжимала горло тугой, железной петлёй. Где-то глубоко внутри, на самом дне сознания, ещё теплился слабый отголосок уроков наставников — обрывки фраз, смутные образы правильных движений, дыхательных практик. Но сейчас всё это казалось таким далёким, недостижимым, будто она смотрела на это сквозь толстое, мутное и грязное стекло. Не достать, не ухватить, не вспомнить.
«Как они это делали? Как находили в себе силы...?»
Но чем отчаяннее она пыталась ухватиться за эти обрывки знаний, тем быстрее они ускользали, тая, как дым. Оставалась только пустота, оглушительный рёв в ушах и всепоглощающее, страшное ощущение полной, абсолютной беспомощности.
И Хаос знал это. Он будто смеялся, чувствуя её крах, и накатывал новой, ещё более мощной волной. Ноги у неё наконец подкосились, не выдержав ни физической, ни ментальной нагрузки. Мир резко дёрнулся, в ушах зазвенело, а перед глазами вспыхнули и заплясали чёрные, расплывчатые пятна.
— Чёрт… — прошипела она, в отчаянии вгрызаясь в собственную губу. Острая боль пронзила плоть мгновенно. Медный, солёный привкус крови затопил язык, но даже это не помогло, не вернуло ясность. Ничто не помогало.
Грудь сжало так, что послышался лёгкий хруст. Воздух застревал где-то в горле, не доходя до лёгких, не принося кислорода. Дыхание стало рваным, срывающимся на короткие, бесполезные полувсхлипы. Её ясный, обычно такой твёрдый взгляд затянуло мутной, слёзной пеленой. Всё перед глазами поплыло, расплылось, потеряло чёткость. И внутри, поднимаясь из самой глубины, закипала густая, липкая паника. Он не оставляля места для мыслей, для надежды, для света. Горячий, тугой ком подступил к самому горлу. Ещё миг, и она просто рухнет на колени, сядет на холодный камень и зарыдает. По-настоящему, горько и безнадёжно, как последняя, напуганная до полусмерти девчонка, у которой отняли всё.
«Я ничего не могу... Я не справляюсь...»
Эта простая, беспощадная мысль вонзилась в сознание острее любого клинка, оставляя после себя зияющую, пульсирующую рану собственного бессилия. Слёзы хлынули почти сразу, помимо её воли. Они текли по бледным щекам, обжигая кожу, смешиваясь с потом и пылью. Мелисса сжала веки, тщетно пытаясь удержать их, спрятать хоть крошечную часть своей уязвимости от этого чудовища, от всех, но слёзы не слушались. Одна, особенно крупная и горькая, скатилась по щеке и с тихим шлепком упала пыльный пол, оставив за собой солёную дорожку.
Хаос засмеялся снова, но теперь его смех звучал иначе — лениво, протяжно, с оттенком гадкого, самодовольного удовлетворения, словно сытый хищник, который наконец-то поймал долгожданную дичь и теперь не спеша наслаждался её предсмертными судорогами. Он впитывал её слабость, смаковал каждую каплю отчаяния, он знал: ещё чуть-чуть, ещё одно мгновение, и она сломается окончательно, станет его частью, ещё одной тенью в бесконечной череде поглощённых.
Но вдруг в её измученном сознании мелькнула мысль. Не просто мысль — озарение. Безумное, нелогичное, идущее вразрез со всем, чему её учили, и в то же время — единственно возможное теперь.
«А что, если... не бороться?»
Мелисса замерла. Сердце по-прежнему грохотало в груди, уши звенели от чудовищного напряжения, дыхание рвалось наружу короткими, беспорядочными рывками. Но её пальцы, те самые, что до белизны впивались в запястья Талли, начали медленно, почти нехотя, разжиматься. Слёзы всё ещё текли по её лицу, застилая мир водяной пеленой, но взгляд из-под мокрых ресниц внезапно прояснился, стал острым и ясным. На выдохе, почти беззвучным шёпотом, который был тише шелеста сухих листьев, она произнесла: