Страница 12 из 39
«Может, я и правда был слеп?»
Люциус, с присущим ему умением читать людей, уловил это зарождающееся сомнение, и в уголках его губ дрогнула слабая, но безмерно любящая улыбка. Морщины у глаз сложились в тот самый, знакомый с детства узор.
— Ты ещё молод, Адриан. Мир кажется тебе чёрно-белым. Но я верю… что ты поймёшь, и когда это случится… — он запнулся, и юноша с изумлением увидел, как глаза отца наполняются влажным блеском, — ты исправишь то, что не успел я.
Он приподнял голову на подушках, в последний раз медленно обвёл взглядом свои покои. Его глаза, потускневшие от боли и лекарств, вдруг вспыхнули последним, ярким огнём решимости. И когда он заговорил снова, его голос, собрав остатки сил, прозвучал твёрдо и ясно:
— Мой последний указ... Адриан, мой наследник, взойдёт на трон Бермона... только при одном условии.
Король сделал паузу, переводя дух.
— Он обязан... возобновить договор... с королевством Атрея.
Тишина, наступившая после этих слов, была абсолютной, словно сам замок затаил дыхание. Даже пламя свечей в массивных. бронзовых канделябрах перестало колыхаться, застыв в неподвижности. Адриан почувствовал, как под ногами дрогнул камень пола. Он стоял не в силах пошевелиться, пока этот приказ эхом разносился в сознании.
Придворные, замершие в почтительном молчании, переглянулись. Тихий испуганный шёпот пронёсся по комнате. Этот указ менял всё — вековой баланс сил, внешнюю политику королевства, саму их жизнь. Старый граф Вейнхард, чьи пышные усы нервно подрагивали, переводил растерянный взгляд с умирающего короля на бледного наследника. Его толстые пальцы с такой силой сжимали трость, что костяшки побелели. Рядом леди Сесилия, вся в чёрном бархате, резко прикрыла рот веером, её глаза были полны ужаса.
— Это же прямая дорога к войне... — чей-то испуганный, сорвавшийся шёпот прозвучал громче прочих, повиснув в тяжёлом воздухе.
— Если они... откажутся... — Люциус снова закашлялся, и на этот раз приступ был страшен. Его тело сотряслось в немой агонии, алые капли крови брызнули на его побледневшие губы, на подбородок, оставив ржавые пятна на белизне подушки.
— Отец… — Адриан бросился к нему, но Доротея опередила, стремительно поднеся платок к его посиневшим губам.
Когда изматывающий приступ наконец отступил, мужчина едва приоткрыл глаза. Его губы шевельнулись, рождая почти беззвучный шёпот:
— Ты должен... заключить новый договор... На любых... их условиях...
Он медленно, с облегчением опустил голову на подушку, и в его потухающем взгляде мелькнуло облегчение.
«Как легко… Будто тяжёлый груз наконец спал с моих плеч…»
Лицо короля вдруг стало удивительно спокойным. Глубокие морщины разгладились, на губах застыла слабая, почти детская улыбка. Он сделал последний выдох, его грудь медленно опустилась и больше не поднялась.
Адриан застыл. Он стоял у изголовья, всё ещё сжимая в ладони холодеющую руку отца. В горле встал плотный, горячий ком. Он всматривался в лицо отца, и в нём всё ещё теплилась безумная надежда: может, он снова откроет глаза? Скажет последнее напутствие, поднимет бровь, шевельнёт пальцем? Ничего. В застывшем взгляде не было ни боли, ни страха, лишь тихое сожаление.
— Прости… — будто прошептал ему на прощание тот самый голос, который когда-то учил его держать меч и не бояться темноты. — В этой битве я оставляю тебя одного.
За его спиной раздался пронзительный, разрывающий душу крик сестры.
— Отец! Нет, нет, нет!..
Она вцепилась в рубаху отца своими тонкими, дрожащими пальцами. Её тело сотрясалось от рыданий, а губы, снова и снова, шептали одно и то же слово: «Проснись, проснись, проснись…» В полном отчаянии она прижалась ухом к его груди, туда, где когда-то ровно и мощно стучало сердце, но услышала лишь тишину. Слёзы хлынули с новой силой, оставляя мокрые дорожки на её раскрасневшихся щеках. Она уткнулась лбом в остывающую грудь отца.
— Не уходи… прошу… очнись…
Послышались робкие, осторожные шёпоты, словно ядовитые змеи выползали из нор, почуяв запах крови и власти. Потом они стали громче, настырнее. Уже не шёпот, а тревожный, нарастающий гул. Придворные столпились у дверей, стояли напряжённым полукругом, как стая хищных птиц, которые пока не решаются слететь к добыче, но уже отсчитывают последние секунды. Их глаза блестели по-разному: у одних — от подлинного горя, у других — от жадного нетерпеливого любопытства. Кто теперь возьмёт власть? Кто станет ближе к новому трону?
— …говорят, он ещё утром подписал новый указ…
— …и что теперь, наследник? Он же…
— …смотрите, как она кричит…
— Принцесса, вам нужно взять себя в руки, — голос Мадам Лакруа прозвучал резко, как удар хлыста.
Высокая женщина в безупречно строгом чёрном платье вышла из тени. Принцесса не слышала её, не замечала ничего вокруг — она всё ещё сжимала отцовскую рубаху, прижимаясь к нему, будто пытаясь укрыться от надвигающегося кошмара. Мадам Лакруа чуть заметно кивнула. Двое стражников в серебристых доспехах, громко бряцая латами, двинулись к девушке.
— Ваше высочество… простите, — мягко, почти виновато проговорил один из стражников. Он взял её за руку, другой за плечо.
Доротея вздрогнула.
— Нет! Не трогайте!
Она дёрнулась с силой, которой никто не ждал. Ногти впились в простыню, с хрустом разрывая ткань.
— Отец… пожалуйста… не оставляй меня… — голос сорвался в пронзительный крик, полный такой боли, что даже у самых чёрствых придворных дрогнули лица.
Второй кивок Мадам Лакруа. Стражники подхватили принцессу под руки и оторвали от тела короля.
— Отпустите меня! Адриан! — крик сорвался с губ Доротеи. Заплаканные глаза метнулись к брату, цепляясь за него как за последнюю надежду.
Но он даже не посмотрел на неё. Руки безвольно свисали вдоль тела.
Шёпоты за его спиной нарастали, как морской прилив, становясь всё громче и наглее.
— …совсем не реагирует.
— …а что он должен делать? Рыдать, как девчонка?
— …или, может, уже знает то, чего мы не знаем…
Слова были острыми, безжалостными, и каждая фраза вонзалась в него. Юноша слышал всё: каждое слово, каждый намёк, каждую ядовитую интонацию, но не отвечал. Он лишь смотрел, как сестра бьётся в руках стражников, как её ноги беспомощно скользят по полу, как она судорожно хватает ртом воздух, как кричит в истерике, и ничего не мог поделать. Впервые в жизни он чувствовал себя беспомощным. Мир вокруг рушился. Пол, стены, высокие своды зала — всё смешалось в расплывчатом мареве. Грудь сдавило, воздуха не хватало, и казалось, сознание вот-вот покинет его. В горле пересохло, начало першить.
«Нужно собраться. Соберись, Адриан, давай же. Ты должен. Ты теперь должен.»
Но его тело отказывалось слушаться. Ноги стали ватными и непослушными, руки предательски дрожали, а в висках громко, навязчиво и отчётливо стучало.
Тук. Тук. Тук.
Все звуки вокруг потонули в этом оглушительном гуле. Голоса придворных, тяжёлые шаги стражников, даже отчаянные, раздирающие душу крики Доротеи — всё растворилось, оставив лишь этот бешеный, неистовый стук его собственного сердца, отсчитывающего секунды до начала его новой, страшной жизни.
«Что мне делать дальше? Как жить? Как дышать?»
Голова гудела, мысли метались, цепляясь за обрывки последних слов отца, за тяжесть его взгляда. Судьба королевства теперь лежала на его плечах. А что, если он не справится? Что, если первое же решение окажется роковой ошибкой? Паника подползла к горлу, сжала его ледяными пальцами, перекрывая воздух.