Страница 117 из 195
На промёрзшей, мокрой от конденсата земле, словно забытая, брошенная тряпичная кукла, лежала девушка. Её тело уже начало темнеть, кожа местами вздулась и приобрела зловещий, землисто-серый оттенок. Губы, потрескавшиеся и бескровные, были полуоткрыты, скулы резко выпирали на исхудавшем лице. А в широко распахнутых, невидящих глазах навеки застыл последний, немой миг абсолютного, всепоглощающего ужаса.
Юноша инстинктивно отступил на шаг, потом, превозмогая отвращение и боль, снова сделал шаг вперёд и смотрел. Не мог не смотреть. Он был обязан это видеть. Ссадины, тёмные гематомы, изуродованное, опухшее лицо. На запавшей щеке засохли две тонкие, грязные дорожки — следы слёз. Она плакала. Она кричала. Наверное, звала кого-то — мать, отца, просто так, в пустоту. Наверное, до последнего надеялась, что её спасут, но никто не пришёл. Он с трудом сглотнул ком, вставший в горле. «Я не уберёг её. Как и всех остальных. Я снова опоздал.»
В голове зашумело, в ушах загудел нарастающий, оглушительный гул. Казалось, что под кожей что-то дрожит, вибрирует, рвётся наружу. Бернар опустил взгляд на свои руки — они предательски тряслись. Пальцы были белыми от того, как сильно он их сжимал. Он закрыл глаза, пытаясь собраться. Губы его шевельнулись, и голос прозвучал тихим, но чётким шёпотом, больше похожим на клятву: «Я найду их, и убью. Всех до одного.»
И тогда внутри него вспыхнуло пламя — ослепительное, всепожирающее, рождённое из боли, стыда и ярости. Эта ярость закипала где-то глубоко внизу, тяжёлой, неостановимой лавиной, не оставляющей места ни для чего другого. Она поднималась по пищеводу, обжигала горло, ломала и сбивала дыхание. Бернар стоял, сжав кулаки до хруста, пока острые ногти не прокололи кожу на ладонях. Тёплая кровь медленно закапала на грязный пол, оставляя тёмные пятна между его пальцев.
И тогда это началось.
По его коже, от самых запястий, медленно и неотвратимо поползли вверх тонкие, чёрные знаки. Эти знаки, они были живыми, скользкими и подвижными, как стая змей. Они пульсировали в такт его бешеному сердцебиению, будто дышали собственной, первобытной злобой. Они лезли выше — по предплечьям, к плечам, к шее. Плотно обвивали его руки, изгибались и переплетались. Глаза его, обычно спокойные, приобрели глубокий, кроваво-алый оттенок. Зрачки сузились в две острые, хищные точки. Он стиснул зубы до боли, сдерживая рвущийся наружу рёв, и не дал им окончательно вырваться, не позволил чудовищу взять верх.
Боль…
Она стала его якорем, единственным напоминанием, последней связью с тем, кем он был — человеком, а не порождением тьмы. Он изо всех сил держался за неё — за жгучую боль в израненных ладонях, за ком, стоящий в горле, за немой ужас, застывший в мёртвых глазах девушки, — лишь бы не соскользнуть окончательно в поджидавшую его бездну. Его пальцы дрогнули, сжались в последний, отчаянный раз и медленно, с невероятным усилием, разжались. Чёрные, пульсирующие символы на его коже замерли, а затем, нехотя, словно против воли, начали медленно втягиваться обратно, под кожу, оставляя после себя лишь лёгкое свечение.
Бернар тяжело, с присвистом выдохнул, и силы вдруг разом оставили его. Он опустился на колени в липкую, холодную грязь. Лишь тихий шорох его одежды нарушал давящую тишину подземелья. Он смотрел на неё — на ту, кого не спас, чью жизнь не сумел защитить. Её тело казалось таким хрупким и маленьким теперь, когда из него ушла жизнь, оставив лишь безжизненную оболочку. Он склонился ближе, едва сдерживая надрывный ком, подступивший к самому горлу.
— Прости…
Его пальцы, всё ещё дрожа, коснулись её холодного лица. Осторожно, бережно, будто даже сейчас, после всего, он боялся причинить ей боль. Он медленно провёл рукой по её векам, закрывая ей навеки глаза — даруя ту единственную милость, тот последний покой, которого она была лишена в этом жестоком мире.
«Теперь ты не увидишь его ужасы. Тебе больше не будет больно.»
Поднявшись на ноги, он сорвал с своих плеч свой плащ и аккуратно, с нежностью, которой, казалось, не должно было быть в этом аду, укрыл ею тело. Теперь она больше не будет дрожать от пронизывающего холода, и никто и никогда уже не посмеет причинить ей зло.
— Да примут тебя Небеса… и даруют покой, который мы, живые, не смогли тебе дать…
Он задержал взгляд на её юном, навсегда испуганном лице, и вдруг черты её показались ему до боли знакомыми. По спине снова пробежал ледяной холодок. Перед его внутренним взором, словно вспышка, возник образ Астры — её большие, доверчивые глаза, тот же прямой, упрямый нос, тот же подбородок, всегда чуть поднятый вверх, наперекор всему. Та же беззащитность, смешанная с той же необъяснимой внутренней силой, что цепляется за жизнь даже в самом сердце ада. Они были поразительно похожи. И в своей хрупкости, и в своём гордом, трагическом одиночестве.
«Я не позволю и ей умереть. Я заберу её отсюда. Она моя. Я спасу её, чего бы мне это ни стоило.»
Эта мысль осела в нём глубоко и надёжно. Он даже не спорил с ней, не подвергал сомнению, просто принял, как принимают приговор. Его сердце, казалось, уже сделало свой выбор без всякого участия разума. И теперь, он понимал, было уже слишком поздно отступать, менять решение. Их встреча не была случайной. Он чувствовал это каждой жилкой, каждым нервом. Он нужен ей. А она… она была нужна ему как воздух, как последний луч света в кромешной тьме. Но вдруг, словно по сигналу, что-то внутри него оборвалось. Резкая, разрывающая боль полоснула его тело изнутри. Он вскрикнул, но звук застрял в перехваченном горле, так и не вырвавшись наружу. Ноги свело судорогой, и он рухнул на колени, едва не теряя сознание. Руки вцепились в землю, пальцы судорожно сжали комья грязи. Боль была всепоглощающей, невыносимой, как будто тысячи раскалённых докрасна игл впивались одновременно в каждую мышцу, в каждый нерв. Его позвоночник неестественно выгнулся дугой, грудь рвано и часто задышала, из сжатого горла наконец вырвался низкий, животный, мучительный стон.
А потом — всё кончилось.
Боль исчезла так же внезапно, как и пришла. Оставив после себя лишь страшную, зияющую пустоту и такую знакомую, изматывающую жажду. Жажду крови, возмездия, разрушения.
Это был Хаос. Его старый спутник, его проклятье и его сила.
Бернар распахнул глаза. Его зрачки, всё ещё суженные, с трудом вглядывались в окружающую тьму. Сердце с силой, отчаянно ударилось о рёбра, отозвавшись глухим эхом в висках.
— Талли… — её имя сорвалось с его губ беззвучным, но полным ужаса шёпотом.
Он вскочил на ноги, почти подпрыгнув, как раненый зверь. Ноги на миг подкосились, но он судорожным усилием воли удержал равновесие. И потом, он сорвался с места, помчался вперёд, врываясь в непроглядную темноту, скользя плечом по сырой, шершавой стене. Он бежал вслепую, почти не разбирая путь, обратно в тот сырой тоннель, чьи стены, казалось, всё ещё хранили эхо её голоса, её страх. Если он опоздает… Если с ней уже что-то случилось… Он не простит себе этого.
Никогда.
ТАЛЛИ
Девушка хрипела, каждый вдох обжигал горло, словно она глотала раскалённые угли вместо воздуха. Лёгкие отчаянно сжимались, пытаясь поймать хоть немного кислорода, каждая мышца в теле кричала от перенапряжения и боли. Цепь впивалась в шею, холодная, как смерть, и безжалостная, как сама судьба. Перед глазами заплясали чёрные, расплывчатые пятна, предвестники потери сознания. Но она знала — если сдастся сейчас, это будет конец.
Она боролась. Резким, отчаянным движением, рождённым чистой яростью, она рванула цепь на себя и извернулась всем телом. Крупный наёмник с узкими, свиными глазками и тупой яростью на лице не успел даже сообразить, что происходит. Он инстинктивно дёрнулся, пытаясь удержать её, но его пальцы уже разжались, утратив хватку.