Страница 116 из 195
— Ещё немного… держись… ты же не зря сюда полез…
Лестница, казалось, не имела конца, уводя в самое сердце земли, в её тёмные, никем не виданные глубины. Шаг за шагом он шёл вниз, стискивая зубы до хруста, не глядя под ноги, стараясь думать о чём угодно, только не об этом затхлом, ядовитом воздухе и не о липкой, давящей темноте вокруг. И всё же, с каждым шагом, в нём зрела тяжёлая, неотвратимая догадка. Он уже начинал смутно понимать, что ждёт его внизу.
И вот — последняя ступень. Под ногами внезапно оказалась не твёрдая поверхность, а мягкая, податливая земля. Тяжёлая, вязкая, будто болотная топь. Он ступил осторожно, и его ботинок с чавкающим звуком провалился в густую грязь почти по щиколотку. В тот же миг запах усилился в десятки раз, так резко и сильно, что в ушах зазвенело, а в глазах потемнело и поплыли тёмные пятна. Бернар пошатнулся, вдавился плечом в холодную, слизкую стену, согнулся пополам, судорожно хватая ртом воздух и борясь с накатывающей волной тошноты. Ему показалось, будто всё нутро его сжалось в тугой комок, готовое вот-вот вывернуться наружу. Он сжал зубы до боли, зажмурился, втянул воздух через рукав, и застыл так, выжидая, пока этот ужасный спазм отступит.
Когда он смог наконец заставить себя открыть глаза, первое, что он увидел — это ржавые клетки. Они стояли вдоль стен, выстроившиеся в бесконечный ряд, будто безмолвные, равнодушные свидетели чьей-то долгой и мучительной агонии. Железные прутья проржавели насквозь, местами вросли в камень, став его частью. Некоторые решётки были распахнуты, и тонкий, скрипучий звук то и дело нарушал гнетущую тишину, словно призраки всё ещё бродят здесь. Сквозняк гулял по залу, и казалось, что сам воздух шепчет что-то на непонятном языке, пугающе тихо и навязчиво. Внутри клеток лежала грязная, сплюснутая солома, местами чёрная от пропитавшей её влаги, местами — буро-красная, ужасающего оттенка. Пятна, следы, вонючие, переполненные вёдра в углу, которые даже не пытались спрятать. Юноша на секунду зажмурился, как будто это простое действие могло отменить, стереть то, что он уже увидел. Он знал, что внутри этих вёдер. Ему даже не нужно было заглядывать. Всё было ясно и так, по этому удушающему, непередаваемому запаху. Он снова почувствовал, как подкатывает тошнота, но с огромным усилием воли справился с ней, проглотив горький комок. Сжал кулаки до хруста в костяшках. Воздух в этом месте будто был соткан не из пыли и сырости, а из застывшего страха и отчаяния. Казалось, само пространство хранит в себе следы тысяч криков, впитанных в стены, пропитанных в сам пол. Он сделал шаг. Ещё один. Под сапогами с противным хрустом раздавилось что-то мелкое и хрупкое — кость? Щепка? Он не хотел этого знать, не хотел проверять.
В глубине помещения, у дальней стены, стоял массивный, мрачный стол. Вся столешница была испещрена тёмными, многослойными разводами, будто её долго и тщательно шлифовали чем-то липким и тёмным. Пыль лежала сверху ровным, густым слоем, но даже сквозь неё угадывались те самые пятна, навсегда впитавшиеся в древесину. На стенах вокруг, развешанные в идеальном, почти педантичном порядке, висели инструменты. Или нет, не так. Это были не инструменты, а орудия. Потому что инструменты создают и лечат, а эти — только калечат и разрушают. Длинные, изогнутые щипцы с загнутыми, как когти, концами. Короткие, ржавые ножи, с запёкшейся, почти чёрной коркой на лезвиях. Верёвки, потемневшие от пота и перетёртые в тех самых местах, где они впивались в плоть. Огромные, толстые гвозди. Железные кольца с острыми внутренними шипами. Дубинки, туго обмотанные колючей проволокой.
Бернар не шелохнулся, застыв на месте. Дышать стало невыносимо тяжело — воздух будто сгустился до состояния киселя и впивался в лёгкие тысячами крошечных, ядовитых иголок. Всё внутри него сжалось в один сплошной, болезненный комок. По телу медленно, неотвратимо разливалось вязкое, тошнотворное отвращение, а за ним, из самых глубин, поднималась глухая, слепая, всесокрушающая волна ярости. Здесь всё, каждый сантиметр пространства, кричало о чужой, невыносимой боли, о сломанных и растоптанных жизнях, о жестокой, бессмысленной несправедливости. Он чувствовал это каждой клеткой своей кожи, каждым нервом. Эти стены помнили отчаянные крики. Эти клетки — чью-то безысходность и ужас. Здесь держали людей. Здесь их пытали. Здесь их ломали. И в тусклом, дрожащем свете фонаря, выхватывающем из мрака эти жуткие детали, к нему пришло горькое, беспощадное понимание, ударившее с силой кулака в солнечное сплетение:
«Я отпустил их тогда. Тех, кто всё это устроил. Я знал и ничего не сделал. Я не спас их.»
Едкая, горькая желчь подступила к самому горлу. Пальцы сжались в кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони, оставляя на коже красные полумесяцы, но эта физическая боль не глушила душевную, а лишь вызывала новый, резкий всплеск всепоглощающего стыда. Перед глазами снова, словно наяву, возникли те самые девочки: их испуганные лица, их тихие, прерывистые голоса, их немой, животный страх. Он тогда просто… отвернулся, ушёл, позволив уйти тем, кто всё это устроил, кто превратил подземелье в ад. Его губы дрогнули, и он с силой провёл рукой по лицу, пытаясь стереть и это видение, и тяжкое бремя вины, легшее на его плечи.
— Чёрт… — это слово вырвалось тихо, но в нём была вся горечь, какая только могла поместиться в одном звуке.
И в этот миг он возненавидел себя так, как никогда прежде. Внутри будто что-то обрушилось, какая-то последняя опора, и теперь он падал в бездну собственной вины. Она давила на плечи, жгла изнутри, не давая вздохнуть. Он шагнул вперёд, почти механически, и пошёл вдоль бесконечного ряда клеток. Ни одна не была пустой. Даже если в них не осталось тел — они были полны. Полны до краёв застывшей болью, отпечатанной в каждой детали: в измятой, почерневшей соломе, в застарелых, въевшихся в камень пятнах, в этих вёдрах, от одного вида которых сводило желудок. Сквозняк, гулявший по подземелью, раскачивал незапертые дверцы, и они поскрипывали, словно плача. Под ногами хлюпала вязкая, смешанная с неведомой грязью жижа. От стен тянуло ледяной сыростью, плесенью и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным запахом старой крови. Он шёл, не отводя взгляда, впитывая каждый ужасающий штрих. Боялся отвернуться, будто это простое действие означало бы снова предать тех, кто томился здесь. На шершавой каменной кладке в каждой клетке виднелись следы. Выцветшие, бурые отпечатки ладоней, тянущиеся вниз, к полу, будто в последнем отчаянном усилии ухватиться за жизнь. Где-то выше, на уровне глаз, кто-то выцарапал ногтями слова: короткие даты, обрывки молитв, чьи-то имена. Он подошёл ближе к одной из таких надписей, провёл подушечками пальцев по неровным, пыльным царапинам, и замер, прочитав: «Пенелопа».
Бернар отдёрнул руку, будто коснулся раскалённого металла. Невольно зажмурился, пытаясь стереть это имя из памяти, но оно уже жгло изнутри. Он уже знал, чувствовал это каждой клеткой своего существа, что не уйдёт отсюда, пока не сравняет всё это проклятое место с землёй. Пока не найдёт каждого, кто строил эти клетки, кто охранял их, кто поднимал руку на беззащитных. Перед его глазами, как кадры из кошмарного сна, вспыхивали лица тех, кого он не спас, кому не протянул руку. В груди зазвучала одна-единственная, кристально ясная мысль, полная ледяной решимости: «Я обязательно отомщу. Всем.» Он шагнул к последней клетке в ряду. Тяжёлый, затхлый, со сладковато-гнилостной ноткой запах исходил именно отсюда, становился почти осязаемым. Сердце его болезненно сжалось, будто его сдавили в тисках. Лёгкий, противный озноб пробежал по спине, затылок заныл. Он наклонился ближе, вглядываясь в густую тень, и увидел её.