Страница 103 из 195
«Холодная...» — пронеслось в голове. Странная мысль. Неуместная. Но она исчезла в тот же миг, как только он встретил её взгляд.
Девушка не отстранилась, но и не ответила. Она застыла. В её глазах плескался испуг.
Он тоже замер, и потом, как будто кто-то рванул внутри невидимую нить, резко отдёрнул руку, спрятал за спину. Жар ударил в лицо.
«Что я делаю?»
Голос предал его. В горле пересохло, и он, кашлянув, пробормотал первое, что пришло в голову:
— Кхм… у вас… пыльца, на щеке.
«Глупо, но хоть что-то.»
Он резко отвёл взгляд, боялся вновь утонуть в её глазах, снова потянуться и позволить себе лишнее. А лишнего уже было. Он чувствовал, как внутри всё сжимается, как тревога подступает к горлу, потому что понимал — он перешёл черту, и обратного пути нет.
Талли медленно моргнула. Щёки пылали, а сердце стучало с такой яростью, что, казалось, его было слышно даже в тишине. Она провела пальцами по тому месту, которого он коснулся, и прошептала, немного запоздало:
— Спасибо…
Прикосновение всё ещё отзывалось пульсом на коже. Оно было таким лёгким и таким разрушительным. Она не могла понять, что с ней происходит. Ещё минуту назад ей было прохладно, даже зябко, а теперь внутри полыхал жар, как будто кто-то зажёг пламя под кожей. Она коротко, почти рвано втянула воздух. Губы сами собой приоткрылись.
Брайан увидел это, поймал, и, будто проклят, не смог не отреагировать. Глаза скользнули вниз, к её мягким, чуть влажным, приоткрытым губам. На секунду вообразил, как было бы, если бы… Сжал челюсть. Напряжение прошлось по телу волной, пальцы инстинктивно сжались в кулак. Он резко отвернулся, уставился в землю, в корни, в траву — в любую мелочь, только бы не смотреть на неё.
«Чёрт...»
Он сглотнул. Горло было сухим, словно он провёл час в пустыне. Даже голос, когда он попытался заговорить, предательски охрип.
— У вас… — начал он, но прозвучало это, как будто он задыхается. Он откашлялся и попробовал снова, чуть громче, чуть стабильнее: — У вас там… нет растений?
Талли недоумённо повернулась к нему. Брови чуть приподнялись, в глазах отразилось удивление, а затем на губах появилась лёгкая, почти застенчивая улыбка.
— Что?
— Просто... — Брайан неопределённо махнул рукой, обвёл взглядом оранжерею. — Вы так внимательно слушали, смотрели на каждый цветок, будто видели их впервые.
Она на мгновение замолчала.
— Вы правы, у нас всё… совсем по-другому. Наш климат слишком суров, и трудно вырастить хоть что-то живое. Цветы там не живут долго. Мы выращиваем в основном зелень, редкие коренья, остальное только в теплицах, и то с трудом. Наши мастера постоянно работают над этим.
— Мастера? — переспросил он, приподнимая бровь. Слово прозвучало немного чуждо.
Девушка чуть прикусила нижнюю губу. Взгляд её скользнул в сторону.
— Всё в порядке, — вскоре произнёс он. — Не нужно, если не хотите.
Она вновь посмотрела на него. Внимательно, будто что-то в нём взвешивала. Несколько долгих секунд, и всё же заговорила тихо, почти шёпотом:
— Так мы называем наших ремесленников. Только это… немного больше. Быть мастером — это не просто работа. Это путь. Это человек, который отдал себя одному делу: кузнецы, лекари, ткачихи, каменщики… У каждого — своя область, и в ней он стремится к совершенству. В Атреи все делятся на две касты: мастера — те, кто создают и заботятся, и… — она запнулась, но всё-таки продолжила: — воины. Те, кто сражаются, защищают. С детства каждый приносит пользу.
Говоря, она не смотрела на него. Её глаза блуждали где-то среди листвы, между витиеватыми ветками и стеклянным сводом, будто сквозь прозрачную крышу видели не цветущую оранжерею, а далёкие заснеженные земли. Где ветер всегда режет кожу, где каждый шаг даётся с усилием, где всё требует стойкости. Она замолчала.
Брайан не торопился с ответом.
«Как необычно — посвятить всю жизнь одному делу. Настолько, чтобы оно стало смыслом, чтобы ничего другого и не существовало.»
Суровый север всегда казался ему диким, отстранённым, почти мифическим. Но сейчас… сейчас он захотел узнать о нём всё. Не из любопытства, не ради пользы, а потому что хотел знать её. Её жизнь, привычки, страхи, мечты. Почему она выбрала путь, который больше подходил мужчине в доспехах, чем юной девушке с руками, пахнущими карамелью.
— А ты у нас… — начал он осторожно, глядя на неё с мягкой улыбкой. — Не против, если мы перейдём на «ты»?
Талли взглянула на него краем глаза, а потом губы её тронула тонкая, почти озорная, но всё же чуть печальная улыбка.
— Воин, как и мой отец. Но, думаю, ты уже догадался.
Её светло-голубые глаза встретились с его — открыто, но с каким-то внутренним вызовом, словно она ждала реакции. Испуга? Недоверия? Жалости?
Он не отвёл взгляда, лишь кивнул, будто принял это как должное, как факт, не требующий объяснений.
— У вас это… выбор? — спросил он спустя мгновение. — Или… долг?
Талли чуть склонила голову. В лице отразилась сдержанность, даже осторожность. Она будто искала слова.
— И да, и нет, — ответила наконец. — Кто-то идёт по стопам семьи, так проще и правильно, а кому-то — не оставляют выбора.
Последние слова прозвучали чуть глуше. В голосе проскользнула не то горечь, не то усталость. Брайан уловил это сразу, в его взгляде мелькнула тень.
«Не оставляют выбора…?»
Он хотел спросить, кто, почему, но не посмел. Слишком рано.
Тогда… расскажи мне о себе, — сказал он, делая шаг ближе. — Не как представитель севера, просто как ты.
Девушка посмотрела на него, и в её взгляде появилась глубина, которую он раньше не замечал.
— Боюсь, без «воина» и «севера» от меня мало что останется, — произнесла она с лёгкой иронией, но затем добавила мягче: — Но я попробую.
Она провела рукой по лепесткам ближайшего цветка, и её пальцы выглядели одновременно и сильными, и нежными.
— Знаешь, иногда, когда ветер завывает особенно сильно, я представляю, что он поёт. Старые северные песни, которые никто уже не помнит.
Брайан слушал, затаив дыхание. Казалось, он впервые видит её настоящую — не стальную северянку, а живую девушку с трепетной душой.
— Если честно, — проговорил он осторожно, — я до сих пор помню тебя у конюшни в тот день.
Перед глазами встали отрывистые картины: хлопья снега, кружащиеся в яростном танце, перекошенное лицо наёмника, и она — неподвижная, с кинжалом в пальцах, с пустым, бездонным, как ночное небо на Севере, взглядом. Капли алого медленно стекали на белый снег, оставляя рваные следы.
— Впервые видел, чтобы хрупкая девушка так… эффективно обращалась с оружием, — он попытался шуткой разрядить напряжённость, но голос выдал его.
Талли ответила лёгким движением губ, но глаза оставались серьёзными. В них мелькнула тень.
— Ты не представляешь, сколько лет мы тренируемся, чтобы быть такими, —в её голосе не было ни гордости, ни бравады. — У нас больше ничего нет. Только это. Как бы грустно это ни звучало.
— Ни одна из наших леди даже не задумывалась о подобном, — проговорил он, и в голосе прозвучало не осуждение, а скорее недоумение. — И… я всегда считал, что женщине не место на поле боя.
Пальцы её едва заметно дрогнули.
— И я мечтаю о дне, когда мы сможем перестать… — слова сорвались с губ неожиданно даже для неё самой.