Солдат Ремнанта

Они потянули его к себе, а он орал, вырывался, обещал местным столичное возмездие, но его крики ложились на землю так же беспомощно, как капли дождя, а Скай стоял на стене, слушая, как истеричный голос потихоньку затихал, пока толпа шла вдоль дороги к фермам, пока наконец не затих где-то там, среди полей и ветра, оставив после себя пустоту, в которой никому не хотелось говорить.

И он тогда подумал, устало и почти равнодушно, что ему бы лучше обратно на передовую, где всё ясно — стреляй в гримм, кровь за кровь, плечом к плечу, а не вот это не пойми что, словно в издёвку названное отпуском. И если такой «отдых» — награда за Камбре, то уж лучше снова на передовую. Там хотя бы врага можно сразу убить.

***

А потом судьба словно решила показать обратную грань той же монеты и вышло так, что уже не деревня пришла к стенам гарнизона, а гарнизон — к краю деревни, хотя еще неделю назад никому и в голову бы не пришло, что ситуация может перевернуться настолько зеркально, что даже слова, сказанные тогда, словно отразятся эхом, меняя местами обвиняемых и обвиняющих.

На этот раз всё случилось совсем иначе, одновременно трагичнее, проще и тупее — один из солдат, парень спокойный, с репутацией примирителя, попытался разнять драку у таверны, где несколько фермеров, перебрав самогона, уже готовы были пустить в ход ножи, и кто-то из них, не разобравшись, кто кого толкает, а кого спасает, выхватил револьвер и пустил пулю ему прямо в грудь с такой близости, что пламя выстрела подпалило воротник униформы. Солдата не успели довезти до лазарета и он умер на руках товарищей, которые весь путь назад молчали, сидя в кузове грузовика, а над ними гудел вечер, наполненный запахом сухой соломы и крови.

Гарнизон закипал. На лицах бойцов, привыкших к фронтовым потерям, но не к таким, где враг — не чёрная тварь за холмом, а мужчина в запылённой шляпе и выцветшей рубахе, появилось не бешенство даже, а холодное чувство, похожее на ту самую боль, которую приносит предательство.

И если пару недель назад они сдерживали вооружённых крестьян, удерживая ворота, словно бы охраняли пороховой склад, то теперь им самим пришлось надевать броню, застёгивать титановые пластины с сухим тяжёлым щелчком, надевать противогазы, заряжать штурмовые винтовки, вешать на пояса гранаты — пусть в основном светошумовые и газовые, но всё равно способные навредить, если применить неосторожно.

Скай шел во второй шеренге, ощущая, как тяжесть усиленного бронежилета с наручами и поножами давит на него, как ритмично, но слишком громко стучит о грунт усиленная обувь. Он никогда не думал, что им вновь придётся маршировать вот так — не к повстанцам, не к гримм, не к стене на передовой, а к поселению своих же сограждан, к домам, где дети играют в дорожной пыли, к амбарам, пахнущим зерном и кошачьей шерстью.

Рота шла плотным прямоугольником по дороге, не скрываясь, не таясь, а напротив — подчеркивая присутствие, силу и готовность идти до конца, а навстречу им у выхода из поселка уже стояли местные, без паники, но серьёзно настроенные, плечом к плечу, с винтовками и даже бабы держали винтовки, чувствуя себя не хуже мужчин. Между ними проходила полоса пустоты — ровно семьдесят шагов, но казалась она шире любого каньона.

Капитан шёл впереди всех и не взяв ни одного солдата в сопровождение шагнул в деревню один, исчезнув за деревянными воротами потопал в таверну и затем время потянулось вязко и медленно, как патока. Скай уже успел представить десятки вариантов переговоров — провал, тихий компромисс, выстрел в спину, захват в заложники — и всё произошло именно в тот момент, когда ожидание достигло предела.

Хлопок — короткий, четкий, как треск сухой ветки.

Капитан вышел, держась за плечо, кровь темнела на рукаве, но он шёл ровно, уверенно, а здоровой рукой он за ворот тащил молодого мужчину — того самого, кто застрелил солдата и вёл он себя на удивление достойно: без истерики, без визга, смотрел прямо, как человек, который уже понял цену своим поступкам и не ищет спасения, только приговора.

Скай почувствовал, как напряжение растворяется, как остывает гортань, словно только что он сдерживал там крик, а теперь отпускает. Он не радовался, но он испытал облегчение — мол, бой не понадобился, насилие остановилось на пороге и бессмысленность возможного гражданского восстания обошло их стороной.

Медики уже перебинтовывали капитана, когда лейтенант — молодой, но уже с проседью на виске — тихо спросил:

— Сэр, а что они сделали с Раймондом?

Капитан ответил так просто, что холодок пробежал по спинам у всех:

— Да ничего особенного. Просто утопили в выгребной яме. Запишем — самоволка, пропал без вести. А этот, — он подтолкнул локтем задержанного, — убил и его, и рядового Стеффорда.

Лейтенант кивнул без слов.

Парня, который застрелил солдата, не отправили под расстрел или в тюрьму — его обрили наголо, выдали серый комбинезон, порядковый номер и под конвоем отправили в штрафной легион, туда, где путь один — вперёд, на линию соприкосновения, против гримм или даже сепаратистов.

Скай подумал, что, пожалуй, для такого как он это даже справедливее — не бессмысленная смерть, а шанс искупить свою вину кровью перед Родиной.

А себе он снова признался, тихо и без громких мыслей, что просто хочет обратно на фронт, туда, где всё понятнее и честнее.

На передовой тебя убивает враг.

А в тылу — собственные сограждане...

***

Лето в Провансе тянулось медленно, как густой мёд и не приносило ни облегчения, ни ясности, только вязкое, почти физически ощутимое напряжение, которое некуда было деть, словно его заперли на груди цепью с тяжёлым замком. Они, курсанты Корпуса Омега, должны были охранять фермеров, смотреть, как те растят пшеницу, как собирают капусту, как кормят свиней, коров и куриц, как ремонтируют амбары, как крутятся возле ирригационных каналов и от этого размеренного труда, лишенного выстрелов, хаоса и криков гримм, Скай начинал звереть изнутри, словно зверь бился в клетке, не находя себе выхода. И не один он — весь корпус постепенно расползался по швам, становясь раздражительным и нервным без видимой причины.

Инструкторы заметили это раньше самих курсантов и вскоре начались обязательные кроссы по дорогам вдоль полей, рукопашные спарринги, таскание ящиков и мешков, прочистка каналов, куда забивалось всякое, ремонт дорог и установка новых насосов. Скай встретил эти нагрузки с облегчением — после месяца, прожитого в тягучей скуке, любое действие казалось спасением, будто снова почувствовал удары сердца, снова ощутил себя солдатом, а не пугалом, брошенным на витрину сельской жизни.

Работа сблизила их с местными. Те видели, как кадеты пашут наравне с мужчинами, как отдыхают, сидя прямо на земле, как пьют воду, смывая ею пыль и пот, и постепенно отношение к ним стало теплее. Ненависть и подозрение ушли, недоверие растворилось, как туман на утренних полях, и даже девушки начали поглядывать на курсантов иначе — с интересом и вниманием, иногда с улыбкой, которая задерживалась на лице чуть дольше, чем прилично.

Скай понимал причину — пробуждённые, будучи откормленными и натренированными бойцами с открытой аурой, были куда сильнее и выносливее, чем всякие там заморыши и недокормыши из гарнизона, так что выглядели они почти как те же мраморные статуи времён древней империи.

Но дисциплина стояла над всем.

Ни он, ни большинство его сослуживцев не позволяли себе перехода той тонкой черты, что отделяет солдата от мужчины вне строя. Правда местные, особенно девушки, казались даже разочарованными — одно дело, когда какой-то урод ведёт себя как животное, но совсем другое, когда лучшие из лучших, все такие сильные, красивые и уважаемые пробуждённые не касаются их даже взглядом, словно те были их как минимум недостойны и это било по их самооценке.