Солдат Ремнанта

Глава 17. Мирный Прованс

Скай в те дни, когда жара мягко стелилась над ровными линиями ирригационных каналов, уже почти перестал вспоминать о госпитале и том липком чувстве слабости, которое тянуло мышцы к земле подобно свинцу, и, шаг за шагом возвращаясь к привычному ритму корпуса, он ощущал себя будто бы смазанным маслом механизмом, вставшим на своё место в грохочущий и неумолимый аппарат Корпуса.

Через несколько дней после выздоровления его действительно вернули в строй и он вместе со своим взводом снова оказался в Вердене — правда лишь на короткую передышку, поскольку почти сразу же последовал приказ на переброску в восточные аграрные районы Прованса и Скай уже не удивлялся, когда услышал в столовой обрывки переговоров инструкторов и офицеров-штабистов, из которых становилось ясно, что их отправляют скорее отдыхать после Камбре, нежели выполнять настоящую боевую миссию, хотя для вида приказы значились как «усиление восточного побережья на случай сезонного прорыва».

Официально никто не произносил того, о чём говорили шёпотом, однако и он, и другие уже понимали, как стремительно за Омегой закрепляется репутация — отлично обученные, прошедшие огонь, послушные режиму до фанатизма, те самые, кого можно будет бросить подавлять волнения, если фермеры поднимут вилы против власти или даже если местные правители возомнят о себе много и задумаются о собственной свободе.

Но, как ни странно, Ская всё это интересовало лишь настолько, насколько отражалось на его каждодневных обязанностях. Когда Тритон своим тяжёлым корпусом сел на бетон посадочной площадки местной базы и люк шлюза медленно открылся с сухим металлическим скрипом, он первым ступил на залитый солнцем бортовой трап, вдохнул тёплый воздух, пахнувший землёй, поливной водой и старым дизельным маслом - противогазы носить было не надо, так как по словам инструктора они могли нервировать местных и те могли подумать, что произошла утечка газа или ещё чего.

Пройдя вперёд он увидел, как за периметром бетонного забора тянулись бесконечные поля, как по ним ехали тракторы, как монотонно скрипели насосы и как сотни фермеров, загорелых до цвета меди, с натруженными руками и с плотными мозолями на пальцах рыхлили землю отсюда и до самого горизонта.

Это были не сияющие с плакатов счастливые хлеборобы, а люди с тяжёлым взглядом, у которых под глазами залегли тени постоянной усталости, а на лицах — выражение мрачной покорности судьбе, смешанной с тихой и бурлящей злобой.

И всё же для него это было привычно, почти обыденно, потому что он видел города куда грязнее, а людей куда более потрёпанных и сломленных судьбой, и понимал, что здесь хотя бы пахнет природой, а не горелым мясом и кровью. Теперь его задачей стало простое патрулирование территории. Их отделение, оставив броню в казармах и взяв лишь винтовки и каски с бронёй, шло маршем вдоль полевых дорог, шаги стучали синхронно, шинели колыхались на ветру подобно флагам, а за заборами рабочих поселений люди, приостанавливающие свою работу, смотрели им вслед с тревожным, изучающим выражением на лицах, словно пытаясь понять — защитники ли они или надсмотрщики.

Поначалу не было ни криков, ни камней, ни собачьего лая — лишь вязкая тишина, в которой обрабатываемая земля шуршала будто шёпот заговорщиков. Однако даже так Скай чувствовал, что в воздухе было напряжение, едва уловимо потрескивающая от недоволсьтва и что достаточно одной искры, одного конфликта, одного слишком резкого приказа — и этот мирный, щедро поливаемый потом край вспыхнет огнём точно так же, как пороховой погреб, над которым слишком долго держали факел.

***

И конечно же настал тот день, когда атмосфера, долго копившая подспудное электричество, наконец-то разрядилась, причем не громом артиллерии и не ревом чудовищ из-за линии леса, а человеческой злобой, загнанной в угол и требующей выхода.

Был там один срочник — совсем еще сопливый, но с шашкой наголо в собственном ощущении безнаказанности, которому вздумалось устроить самоволку и блуждая по вечерним улочкам ближайшего поселка он решил, что местная девушка была весьма хороша и что у неё не будет воли рассказать о случившемся своим.

Скай, услышав об этом уже по факту, чувствовал то же противное чувство в груди, что и любой другой, кому о случившемся донесли. Местные терпеть такого не стали: подняли людей, кто с рычажной винтовкой, кто с револьвером, кто просто с зажигательным коктейлем, а затем они окружили базу и встали у ворот с лицами, на которых ясно читалось — назад они не уйдут, пока справедливость не будет восстановлена, пусть даже в самом мрачном и грубом виде.

Скай стоял на стене, ладонь уверенно охватывала цевье винтовки, дыхание внутри противогаза отдавалось гулко, будто в пустой пещере, и через свои продвинутые линзы он видел колышущуюся у ворот массу людей, где-то сотни две, может три, и каждая пара глаз была направлена на них, словно ждали, что им бросят мясо на растерзание, а если не бросят — они его сами возьмут.

Он понимал, что если дело дойдет до стрельбы, то гарнизон сомнет их, слишком уж хорошо обучен корпус Омега, слишком тесно простреливаются подходы, слишком дисциплинировано действуют курсантские взвода — но ценой чего? Мешки в морге, запах крови в водухе, крики раненых детей и женщин, скошенных шальной пулей, а потом, возможно, и партизанщина на годы вперёд...

Позади него, в штабе, шла резкая и грубая, как оголенный провод, дискуссия — голос капитана то повышался до хриплого крика, то срывался в шипение, а другой, густой, стариковский голос местного делегата бился с ним, словно два оленя рогами в узком проходе. Их спор тянулся долго, и с каждой минутой разогретая толпа за воротами начинала терять терпение, кто-то уже тряс створки ворот и даже Скай, воспитанный в жёсткой идеологии железной дисциплины, ловил себя на мысли, что было бы проще просто отдать им того мерзкого паренька и закрыть вопрос, чем стоять вот так, прижимая винтовку к груди и ожидая, кто первым сорвется.

И только когда из кабинета капитана, раздался сухой хлопок выстрела, от которого внутренности будто сжались в кулак, напряжение достигло пика. Несколько секунд тянулись, как смола, никто не понимал, кого именно там свалили, и только когда капитан шагнул наружу, бледный, с пистолетом в руке, из ствола которого шел тонкий дымок, а вслед за ним — представитель деревни, крепко прижимая руку к окровавленному плечу, стало ясно, что они довели до конца свой жаркий спор. Скай подумал, что теперь-то точно крышка — местные решат, что их обманули, что капитан стрелял, чтобы напугать или чтобы взять преимущество и сейчас всё сорвётся и понесётся в ад...

Но капитан, дрожащий, словно лист под порывами ветра, тем не менее держался прямо как шпала и голос его прокатился по плацу, жёсткий и обреченный, будто топор по плахе:

— Привести рядового Раймонда!

И его привели — худого, дёрганого, с лицом высокомерного щенка, который еще не понял, что перед ним не домработница, на которую можно орать, а смерть во плоти. Паренек плевался, вырывался, огрызался, кричал так громко, будто надеялся, что отец услышит через десять провинций и явится с карательным батальоном, а слова его звучали, как ржавые гвозди о железо:

— Вы суки! Да вы знаете, кто мой отец?! Вас уже сепарами считают, вам крышка! Да что я такого сделал-то?! Можно сказать я услугу ей оказал, такой красавец среди деревенского быдла!

Корпус слушал это молча и в этом молчании куда было больше презрения, чем в любом слове.

Капитан приказал открыть ворота и когда железо разошлось с протяжным, холодным лязгом, местные сначала настороженно попятились — раненый старейшина, свернувшаяся от боли рука, кровь на рубахе — но потом увидели Раймонда, услышали его визгливые вопли и в их глазах народа проявилось желание не мести даже, а старое, деревенское понимание справедливости, которое идет гораздо глубже всяких там законов и куда глубже каких-то там приказов сверху.