Страница 13 из 42
Глава 5. Трое в Лодке
К моменту, когда они добрались до порта, ночь уже успела стать густой, холодной, донельзя спокойной — именно такой, при которой любой шорох кажется подозрительным.
Они огляделись: пусто, никакие бухие типы не шатались, никакие мелкие бандиты не маячили.
Можно было расслабиться, но только чуть-чуть.
Мешки и рюкзаки глухо грохнулись на деревянный пол лодки.
Лапша первой спустилась вниз — привычно, легко, будто с детства родилась в этих досках — и подняла руки вверх.
Картон аккуратно подал пятилитровку и Лапша поймала её, поставила в уголок лодки.
Затем она подняла руки снова — в сторону Маф.
Маф попыталась повторить.
Присела.
Взяла пятилитровку.
Попыталась аккуратно опустить...
...и — увы — не удержала.
Бутылка выскользнула из пальцев, тяжело бухнулась об кромку лодки и шлёпнулась в воду.
Брызги полетели прямо в лицо Лапше.
— Ты чё делаешь, дура криворукая?! — взвизгнула Лапша, вытирая щёку рукавом.
— Ах! Простить! Простить, я… это специальный! — забормотала Маф, прижав руки к груди, глаза расширенные как у испуганного зверька.
Картон только махнул рукой:
— Ладно, забей.
Он сам спрыгнул вниз, наклонился, протянул палку и ловко подцепил ручку бутылки. Подтянул, достал и стряхнул воду.
— Всё, спускайся! — сказал он Маф.
Та попыталась и делала всё с повышенной осторожностью, однако та компенсировалась неопытностью.
Когда нога скользнула по мокрой доске, она села, взвизгнула — и сорвалась вниз.
Картон успел подхватить её на руки, но равновесия не удержал.
Он шагнул назад, лодка закачалась, всё вокруг опасно накренилось и в итоге они вдвоём грохнулись на спину так, что доски гулко застонали.
Лодка опасно покачнулась, едва не перевернувшись.
Лапша стояла рядом с ними и смотрела с видом обиженной хозяйки, у которой котёнок перевернул тарелку.
Она надула губки:
— Чё разлеглись!? Подъём!
И полезла поднимать обоих — грубо, деловито, как будто так и надо.
Сначала Маф — та едва на ногах стояла.
Потом Картон — он тихо закашлялся, отряхнулся и, потирая затылок, сказал:
— Ох блин… она прямо как ты, когда тут в первый раз появилась.
Лапша моментально вспыхнула:
— Я не была такой криворукой!
— Это тебе сейчас так кажется... — хмыкнул он.
— Да иди ты!
Но в голосе — не злость, а привычная уличная нежность, замаскированная под ворчание.
Они отплыли к своему привычному месту у бетонной громады Внешней Стены. Там было тихо, лишь море глухо шептало за бортом лодки.
Картон достал пластиковую коробку, где оставалась вчерашняя уха — сероватая, холодная, но вполне съедобная.
Лапша вздохнула:
— Эх… хотелось бы разогреть, конечно…
Картон покачал головой:
— Экономить надо. Зима будет — охренеем.
— Да знаю я…
Лапша открыла коробку. Пар оттуда, конечно, не пошёл — только запах рыбы, чуть отдающий вчерашним дымком.
— Блин! — спохватилась она. — Ложку надо было взять ещё одну — для Маф!
Картон посмотрел на неё и пожав плечами сказал.
— Да ничего страшного. Моей поест.
Лапша уже раскрыла рот, чтобы сказать:
«А почему именно твоей?»
Но удержала себя.
Закрыла рот.
И ничего не сказала.
Но это её молчание было громче любого крика...
Они начали есть втроём.
Лодка покачивалась под тёмным небом.
Стена возвышалась чёрным гигантом.
Вода блестела осколками отражений.
Картон сначала поел пару ложек ухи сам, потом протянул ложку Маф.
Она неуклюже взяла её, поглядела на него — будто ещё раз уточняя, что можно.
И начала есть.
Лапша смотрела на них, как на сцену из какого-то придворного романа, а внутри у неё что-то неприятно скреблось.
Но вслух она ни слова не сказала.
Галеты хрустели в её зубах туго и непривычно громко.
Вода казалась ледяной.
А уха была отвратительно холодной, но по крайней мере она не протухла.
И пока Маф осторожно тянулась за очередной ложкой супа, Лапша тихо отодвинулась, натянула на себя куртку и уставилась куда-то в тёмный горизонт.
Но она всё равно вслушивалась в каждое движение рядом.
И знала — в её лодке теперь трое.
И всё станет сложнее.
Если уже не стало...
***
Когда они закончили заливать в животы холодную уху и воду, усталость уже давила с такой силой, будто сама Стена медленно опускалась сверху.
Картон немного помедлил, потом сказал:
— Ладно… наверное, придётся всё-таки использовать это.
Он порылся в одной из сумок и вытащил небольшую металлическую штуковину — гладкую, тёмную, размером с мыло, но с маленькими швами по краям.
На вид — ничего особенного, но Лапша сразу узнала.
— Ты хочешь использовать её уже сейчас? — удивилась она.
— Ага. Уже прохладно стало и если мы простудимся до зимы, то всё...
Лапша пробормотала себе под нос:
— Зима ещё даже не началась…
Но спорить не стала.
Когда брезент был закреплён и он укрывал их целиком, Картон встряхнул штуковину в ладони — и она тихо зажужжала, засияла блеклым, почти ночным, мягким светом, словно внутри горела слабая свечка.
От неё пошёл тёплый воздух — не как от печки или мощного обогревателя, а скорее она делала всё «чуть-чуть теплее», ровно настолько, чтобы не выдалбливать дробь зубами.
Плюс он давал мягкое и приятное освещение, как ночник.
— Совсем разрядился уже... — пробормотал Картон.
Он положил устройство на тряпки чуть выше места, где должны были быть их головы.
Температура под брезентом стала комфортной, словно они были не на лодке под брезентом, а в настоящем доме.
Маф, которая до этого сидела тихо-тихо, обхватив руки и дрожа при каждом сильном порыве ветра, осторожно протянула ладонь к свету.
— Хороший… теплый… — прошептала она, словно боялась спугнуть это чудо.
Потом утерла глаза — по-детски, кулачками — и легла на тряпки.
Затем легла Лапша.
А Картон лёг между ними двумя.
Он прикрыл глаза и только начал расслабляться, как вдруг почувствовал, что Лапша осторожно, но настойчиво прижалась к его боку.
Он приоткрыл один глаз:
— Ты чё кого?
— Мне так удобнее... — буркнула она и ещё плотнее притёрлась к нему, будто демонстрируя «и только попробуй мне сказать хоть что-то».
Он вздохнул:
— Ну… ладно…
Маф тихо вздохнула с другого боку — почти неслышно.
Она лежала очень аккуратно — будто боялась занять лишнее пространство и нарушить чей-то покой.
Но её плечо всё равно слегка касалось его.
И так он оказался между ними.
Лапша внутри кипела — но не так, как раньше.
Не от злости.
А от странного, неприятного, горячего, смешанного, какого-то глупого чувства, которое она ещё не умела даже осознать, не то что словами оформить.
Но она всё-таки глубоко вдохнула, выдохнула…