Страница 98 из 114
Одной только этой мысли хватает, чтобы в груди защемило.
Падая на колени, я опускаю взгляд на драгоценный камень, камень, впитавший в себя многие из моих слез и отчаянных мольб. Глаза затуманиваются, когда я протягиваю руку, чтобы дрожащими пальцами проследить выгравированное на камне его имя.
Чарльз Джеймс Марч
1991 – 2020
На мгновение мои мысли возвращаются к тому роковому дню на улице в центре города.
Дню, когда умерло солнце.
Я до сих пор чувствую запах домашней пиццы в воздухе. Я слышу в ушах звук сирен. Я чувствую на коже морозные капли дождя.
Я потеряна, я так потеряна...
Над головой раскатывается гром.
Я теряю его.
«Чарли», — рыдаю я, с оцепенением наблюдая, как его пристегивают к носилках. Все происходит быстро, поразительно быстро, парамедики что-то говорят, возможно, на непонятном языке, измеряют жизненные показатели, а я все еще цепляюсь за иллюзию, что все это — ужасный сон.
Чарли моргает веками, то впадая в сознание, то теряя его. «Мел...»
«Я здесь. Я прямо здесь».
Я посещала его могилу каждый день, пока это не стало для меня невыносимым. Я заставила себя перестать ходить туда, потому что боялась, что моя душа каким-то образом истечет, просочится в почву и землю, вместе с его душой.
Я вздыхаю, и воспоминания проникают в меня, как меланхоличный дождь.
«Нет, нет, пожалуйста... Я не могу сделать это в одиночку», — кричу я, почти в истерике. «Что случится с солнцем, когда небо рухнет?»
Мой вопрос висит между нами, пока все вокруг продолжает двигаться. Чарли уносят в скорую помощь, а я стою на ногах, бегу рядом с носилками, все еще плачу, все еще разваливаюсь на части.
«Чарли!» Я беру его холодную руку и сжимаю ее, пока дождь падает быстро и безжалостно. «Солнце падает вместе с ним, Чарли. Пожалуйста... Без тебя я ничто».
Слезы застилают мои глаза, а пальцы продолжают скользить по гравировке букв. Последние слова Чарли наполняют меня спокойствием.
Уверенностью.
Разрешением.
«Но… оно все еще сияет, Мел», — хрипло шепчет он. Чарли сглатывает, его персиковые глаза пытаются найти мое лицо среди обломков и дождя. Его пальцы сжимают мои с последними силами, и на долю секунды я чувствую тепло. «Оно просто сияет в новом месте».
На моих губах появляется слабая улыбка, когда мое сердце освобождается от тяжелого груза вины.
«Я скучаю по тебе, Чарли», — говорю я с легкой грустью, и мой голос замирает на душном сквозняке. «Я так по тебе скучаю и всегда буду скучать. Но я хотела, чтобы ты знал... я нашла новое место, где могу сиять». Я поднимаю подбородок и смотрю на полную луну. «Я думала, что ты будешь очень разочарован во мне. Я думала, что где бы ты ни был, ты будешь смотреть на меня с гневом и стыдом, ужасаясь тому, что я пошла дальше без тебя. Что я снова нашла любовь после всего, что мы пережили. После всего, что мы построили». Я делаю неровный вдох, ища все, что хочу сказать. «Но это не так, правда? Ты дал мне свое благословение своими последними словами, ты дал мне разрешение двигаться дальше и отпустить, и, Боже, я тогда не знала, что это значит... Я не понимала твоего смысла, потому что как я могла? Я думала, что в тот день солнце умерло, и я никогда больше не буду сиять».
Сверчки и цикады поют успокаивающую мелодию для моего последнего прощания, когда я наклоняюсь, чтобы поцеловать выгравированное его имя. «Но солнце никогда не умирает. Оно только садится», — заканчиваю я, слизывая слезы с губ. «А потом оно восходит, и начинается новый день».
С запиской Паркера в одной руке, я тянусь за спину, чтобы достать вторую записку из заднего кармана. Это письмо, которое я хранила последние два месяца, с тех пор как получила его по почте — письмо, с которым я не знала, что делать.
До сих пор.
Это извинение от Элеонор Марч, матери Чарли, которая искупает свое жестокое поведение в ту ночь, когда я чуть не врезалась в дерево на своей машине. Она была пьяна от вина и невыносимой скорби и выразила свою ярость в виде необоснованных обвинений. Она обвиняла меня в том, что я жива. Она обвиняла меня в том, что я выжила и продолжаю жить, когда она потеряла все, что было ей дорого.
В урагане страданий и утраты мы ищем, кого обвинить, что-то, что облегчит хотя бы немного бремя.
Поэтому я сочувствую ей, действительно сочувствую, и прощаю.
Я прощаю ее.
Но я не ищу возможности загладить вину или вновь открыть старые раны. Все, чего я хочу, — это покой.
Достав зажигалку, которую я стащила из дома родителей, я щелкаю большим пальцем по колесику, а другой рукой сжимаю листки бумаги.
Закари Адлер.
Элеонора Марч.
Пламя вспыхивает, освещая тени вокруг меня, и я наблюдаю, как огонь лижет пергамент, уголки потрескивают, разгораясь, и поднимаются все выше. Прежде чем он достигает моих пальцев, я бросаю остатки на надгробную плиту, наблюдая, как тлеют и горят угли, превращая бумагу в пепел.
Прощай.
Я сдуваю пепельные остатки, а затем в последний раз прижимаю ладонь к камню. «Пора вставать», — шепчу я в ночь. «Пора снова есть персиковый пирог».
Вставая на ноги, я чувствую, как с меня спадает груз, как меня ждет новое начало, и все, что я хочу, — это пойти к нему. Я хочу обнять его за шею, прыгнуть ему в объятия и сказать, что я вижу его.
Я вижу его — того, кем он является, того, кем он всегда был, и того, кого я люблю всем сердцем.
Но я этого не делаю.
Я не делаю этого, потому что, прежде чем я выхожу из кладбища и дохожу до своей машины, звонит мой телефон.
Лия.
Я провожу пальцем по экрану, чтобы принять звонок, и прижимаю телефон к уху. «Привет, что случилось?»
«Девочка, не паникуй. Где ты?»
«Что?»
В ухе слышны помехи и плохой прием.
«Ты видела новости?»
В ее голосе слышна паника, от которой у меня мурашки по коже. Я сглотнула и нахмурилась от беспокойства. «Нет, я... что такое? Что случилось?»
Лия замялась, прежде чем продолжить. «Это Паркер, детка. Он в новостях», — сказала она с осторожной настойчивостью. «Это срочная новость...»
У меня застыла кровь в жилах.
Я не могла дышать.
«Он висит на мосту Делаван-Бэй».