Неправильное сердце

—27—

Мелоди

«Мой хомячок, Мускатный орех ».

Комната наполняется нежным голосом Амелии, и ее знакомый ответ вызывает улыбку на моих губах. Она действительно любит этого хомячка.

Уязвимые слова Паркера, обращенные к проблемному подростку, проносятся в моей голове, когда я выпрямляюсь на пластиковом стуле и поворачиваю голову влево, чтобы взглянуть на него. Его выражение лица отражает его позу: немного скованное и задумчивое, погруженное в размышления. Задумчивый. Он только что извинился перед Амелией, сбросив с плеч груз своего пренебрежительного отношения к девушке с красивой старой душой и уродливыми историями на коже. Мое сердце согрелось.

Паркер меняется, развивается на моих глазах, и тот закаленный мужчина, к которому я была притянута по необъяснимым причинам, постепенно раскрывается, его броня понемногу разрушается. Я провела много времени, изучая его, пытаясь понять, делая заметки — он так хорошо скрывал свою боль, и я отчаянно хотела узнать его секреты.

Но его боль никогда не смягчалась.

Она была похоронена.

Он был мастером скрывать, маскироваться в темноте, и если я чему-то и научилась за последний год, так это тому, что в тени нет исцеления. Кладбище сломанных костей Паркера прорывается на поверхность, выныривая на воздух, в то время как золотые лучи солнца пробиваются сквозь почву.

В ту ночь, под разъяренными облаками и черным небом, в моем промокшем дождем заднем дворе, он назвал меня революцией, и я тогда обиделась. Это прозвучало как оскорбление — анархия, беспорядки, хаос.

Но, может быть, он вовсе не это имел в виду.

Может быть, я… реформа.

Может быть, я — те мерцающие солнечные лучи, стремящиеся пробиться сквозь грязь и согреть холодные, пустые остатки под ней.

Его признание пронзает меня, пока я изучаю его. Его прошлое. Его ужасное, жуткое прошлое. Паркер подарил мне подарок на своем диване неделю назад, и это было больше, чем просто его первый поцелуй. Это было больше, чем его тело, прижимающееся ко мне, двигающееся со мной в идеальном ритме, а его ладони обнимали мое лицо, как будто я была для него действительно особенной.

Он подарил мне свое доверие.

И когда я наблюдаю за ним, сидя в красном кресле, а голос мисс Кэтрин служит утешительным аккомпанементом моим размышлениям, я понимаю, что тоже влюбилась в него.

Паркер наконец чувствует жар моего взгляда, поднимает подбородок и встречает мой задумчивый взгляд из-за спины Амелии. Его глаза вспыхивают, мерцая зеленым, и воспоминания о моем заднем сиденье захватывают меня горячей хваткой.

Мои бедра сжимаются.

Я задаюсь вопросом, знает ли он, о чем я думаю, потому что его губы поднимаются, и на лице появляется еще одна улыбка. Это улыбка, которая ускользала от меня в течение нескольких месяцев, улыбка, которую я так хотела увидеть, испытать на себе, и теперь она моя. Это еще одно проявление доверия, которое он мне оказал.

Я обещаю бережно хранить эту улыбку.

Улыбаясь в ответ, я опускаю голову, стараясь не поддаться воспоминаниям о том, как я доводила Паркера до забвения своим ртом, сидя посреди собрания по предотвращению самоубийств.

Через некоторое время занятие заканчивается, и мисс Кэтрин произносит напутственные слова. Я не совсем уверена, что делать дальше, учитывая, что единственное время, когда мы с Паркером действительно видимся, — это эти встречи. Его коммуникативные навыки оставляют желать лучшего, и теперь я понимаю, почему, но часть меня уже жаждет большего — часть, которая отчаянно хочет развивать нашу связь, чтобы она продолжала цвести и расти.

Я хочу поливать ее, чтобы она никогда не завяла.

Понимая, что для этого, скорее всего, потребуется моя инициатива, я встаю со стула, но меня останавливает Амелия.

Она стоит рядом со мной, заправляя черную прядь волос за ухо. «Как ты думаешь, что там?» Амелия кивает в сторону мисс Кэтрин, которая листает страницы своего дневника. «Думаешь, это секретный дневник?»

Меня охватывает любопытство. «Не знаю. Думаю, это, скорее всего, конспекты лекций. Идеи для встреч. Проекты или домашние задания».

«Возможно». Ее темные глаза задумчиво сужаются, прежде чем она снова смотрит на меня. «Я приготовлю кофе в дорогу. Пойдем».

Мой взгляд перемещается через ее плечо на Паркера. Он все еще сидит, наблюдая за нашим общением, вытянув ноги. Он слегка кивает головой, давая мне понять, что подождет.

Я следую за Амелией к столу с кофе и закусками, прочищая горло. «Мне нравится твое платье», — говорю я, завязывая разговор. Мне оно действительно нравится. Оно длинное и кружевное, черное, как обычно. Немного в стиле ведьмы. «Где ты его купила?»

«Я его сшила», — она оживляется. Обсидиановые глаза Амелии скользят по мне, когда мы подходим к столу, светясь фиолетовым оттенком под встроенным освещением. «Мне тоже нравится твое платье. Оно подходит к твоему характеру».

«Почему?»

«Здесь солнечно и тепло. Привлекательно. Красиво».

На ее лице расцветает благодарная улыбка.

Амелия касается моего рта пальцем, морща нос. «Прямо как твоя улыбка. Раньше я думала, что тебе здесь слишком холодно... в этом стерильном пространстве со всеми этими призраками». Она снова обращает внимание на выбор кофе, перебирая ароматы. «Я боялась, что мы будем преследовать тебя. Отпугнем тебя. Но ты осталась, и ты именно та, кто нам нужен».

Я наблюдаю, как она поворачивается на месте, ее взгляд мелькает на Паркере, а затем снова останавливается на мне. Проглотив слюну, я спрашиваю: «И что же это?»

«Солнечный свет, конечно. Ты делаешь эти вечные зимы гораздо более терпимыми».

Мое сердце наполняется нежностью. Амелия улыбается мне кривой улыбкой, затем кладет ванильный кофе в кофемашину Keurig и включает ее. Я наблюдаю за ее худым телом, ключицами, выступающими через прозрачную ткань, а под рукавами длиной три четверти виднеются неровные шрамы. Она носит свою боль с гордостью, и это странно. Эта молодая женщина слишком молода, чтобы быть так измучена травмами и ужасными пятнами. Я сглатываю. «У тебя прекрасное сердце, ты знаешь».

Меня встречает смешок, почти самоироничный. «Мило с твоей стороны, но мое сердце совсем не в порядке».

«Что?» Я с тревогой сжимаю брови. «Почему ты так думаешь?»

«Моя мать сказала мне. Она сказала, что хотела дочь-принцессу с волшебными крыльями и сердцем из сахара и специй, но вместо этого получила меня. Тень. Похороны». Амелия подносит пальцы с темными кончиками к грудине, опуская низко сидящий воротник платья. «Я сделала эту татуировку, когда мне исполнилось восемнадцать».

С глазами, блестящими от невыплаканных слез, я опускаю взгляд на ее грудь, бледную и костлявую. На меня смотрит татуировка разбитого сердца, расположенная прямо над ее собственным идеальным сердцем. Я недоверчиво качаю головой из стороны в сторону. «Нет... твоя мать не имела этого в виду, а если и имела, то она больна. Она недостойна такой дочери, как ты».

«Ты милая, Мелоди. Все в порядке».

«Все не в порядке», — настаиваю я, сжимая пальцы. «Ничье сердце не может быть неправильным. Нам дано сердце, которое предназначено для нас, и если кто-то не видит в нем красоты, значит, оно не для него».

В ее глазах мелькнуло что-то, что-то мимолетное, но пронзительное. Как будто она впитывает мои слова, впитывает их, впитывает их правду. Но потом это меркнет, исчезает, заменяясь чем-то другим. Поражением, может быть.

В этот момент я злюсь. Яростно злюсь. Я в ярости на всех неподходящих женщин в мире, которые претендуют на звание «матери», хотя они таковыми не являются. Они не являются руководством, теплом или заботливым объятием. Они — болезнь. Они заражают уязвимых, невинных детей, отравляя их неправдой и жестокими иллюзиями, клеймя их шрамами, которые они будут носить с собой вечно.