Неправильное сердце

—10—

Мелоди

«Песня «Unchained Melody»».

Я сжимаю между пальцами подол своей розовой блузки, погружаясь в сладкие воспоминания. Я люблю обсуждать отправные точки. Я люблю признавать силу простых вещей — вещей, которые мы даже не осознаем как важные для нас.

Мисс Кэтрин улыбается мне своей доброй улыбкой, прижимая к груди кожаный дневник. Я не уверена, использовала ли она его когда-нибудь, но она приносит его на каждую встречу. «The Righteous Brothers. Одна из моих любимых песен».

«Я знаю, это старомодно, но мои родители назвали меня в честь этой песни. Это была их песня».

«А теперь это ваша песня», — заключает она, улыбаясь еще шире.

«Да. Наверное, так и есть». Меня охватывает теплое чувство, когда я вспоминаю, как стояла на туфлях отца и танцевала медленный танец под классическую балладу в нашей гостиной, пока мама готовила ужин на кухне. Аппетитные ароматы чеснока, масла и обжаренного лука всегда манили нас к столу еще до того, как песня заканчивалась, но папа махал столовыми приборами в воздухе, имитируя эпическое крещендо в конце, и я смеялся, а мама только качала головой.

В этот момент я решаю, что сегодня вечером после встречи пойду к ним в гости.

«Я не думаю, что знаю эту песню», — добавляет Амелия, откидываясь на спинку стула и скрещивая ноги. Она одета во все черное, как всегда, а ее подводка для глаз — фиолетовая с крылышками, в тон прядям в ее волосах. — Мне нужно ее послушать.

Я поворачиваюсь налево и улыбаюсь ей. Невозможно не заметить Паркера, сидящего по другую сторону от нее, склонившегося, опираясь локтями на колени, и смотрящего на меня. Он всегда смотрит на меня, когда я излагаю свои мысли, словно впитывая каждое слово. Это сбивает с толку.

Он не смотрит ни на кого другого.

«Тебе стоит это сделать», — говорю я Амелии. «Для твоего поколения она немного устарела, но она действительно прекрасна».

Она кивает, опуская глаза и ковыряя ногти.

Амелия и я стали «спасательными кругами» на недавней встрече, обменявшись номерами телефонов и адресами. Хотя я не могу себе представить, что когда-нибудь снова почувствую то, что чувствовала в ту темную, темную ночь, с ножом в руке и сердцем в горле, я чувствую себя в большей безопасности, сохранив номер Амелии в своем телефоне. Отчаяние иногда проникает в нас незапланированно, очерняя наши вены, пока все, что мы чувствуем, — это... конец.

Я никогда не хочу чувствовать, что все кончено.

Я не готова.

Я знаю, что еще не готова.

Мы делаем пятнадцатиминутный перерыв, и Амелия наклоняется ко мне, протягивая мне свою руку. «Ты когда-нибудь сравниваешь шрамы?» — спрашивает она вслух, поворачивая руку из стороны в сторону, и в углублениях подсветки видны разбросанные шрамы.

Руки Амелии обычно покрыты черными рукавами, поэтому я никогда не замечала морщинистые следы под ними, которые так поразительно контрастируют с ее фарфоровой кожей. Я прикусываю губу и качаю головой. «Нет. Это все равно что сравнивать трагедии. Боль есть боль».

Она мягко улыбается. «Можно посмотреть твой?»

«О, э-э...» Я тереблю рукав, нервно ерзая на месте, охваченная волной неуверенности. Я не горжусь своим шрамом. Это не благородная боевая рана и не почетный трофей. Это свидетельство моей слабости — моего самого низкого момента. Но я все же киваю, поднимая ткань, пока не появляется мой шрам — неровный, уродливый след, вырезанный на моей коже по моему собственному замыслу. Я глотаю, отводя взгляд. «Мне стыдно за него».

«Правда? Я думаю, он прекрасен».

Я резко поворачиваю голову к ней, сдвигая брови. «Он ужасен. Он... печален».

«Печальные вещи могут быть красивыми», — возражает она. Глаза Амелии скользят по ужасному шраму, который тянется по середине моей руки. «Шрамы рассказывают историю. Мы с тобой — рассказчики».

Комок в горле разрастается. «Ты сама себе это сделала?»

«Да, я режу себя. Большинство режущих пытаются скрыть свои шрамы, но не я. Каждый из этих маленьких шрамов рассказывает историю», — объясняет Амелия, улыбка все еще застыла на ее аметистовых губах. «Они как татуировки, понимаешь? Только я — художник. И никто, кроме меня, не знает, что они означают». Ее улыбка становится шире, почти жутко. «Я украшена прекрасными секретами».

Краем глаза я вижу, как Паркер качает головой и с трудом скрывает свое недовольство. Он сидит, сгорбившись в кресле, как обычно, вытянув ноги перед собой, что соответствует его безразличному отношению ко всему. Его глаза сейчас закрыты, но он явно слушает наш разговор.

Амелия замечает это и спрашивает: «Ты не согласен, Паркер?»

Он открывает один глаз, затем другой, смотрит прямо перед собой и вздыхает. «Я думаю, что любой, кто получает удовольствие от того, что режет себя, нуждается в терапии гораздо более продвинутой, чем этот трехколесный цирк, который почти заставил меня прыгнуть с ближайшего моста гораздо чаще, чем мое собственное несчастье, что буквально противоположно его цели».

Если она и обиделась на его тираду, то не показала этого. «Может быть, порезы — это моя терапия», — говорит ему Амелия, ее интонация по-прежнему мягкая и дружелюбная. «Не все исцеляются одинаково».

«Это не исцеление», — бормочет он. «Это оправдание. Это оправдание, чтобы оставаться застрявшим на одном месте и не развиваться, потому что ты слишком ленив, чтобы приложить реальные усилия, чтобы стать лучше».

Амелия наконец отшатывается, как будто его слова физически ударили ее.

Паркер встает со стула, его взгляд перемещается на меня, затем обратно на Амелию. «В боли и страдании нет ничего прекрасного. Любой, кто думает иначе, никогда по-настоящему не испытывал этого».

Моя грудь сжимается от тяжелого дыхания, горло сдавливается от его слов. Амелия молчит, потирая коленными сапогами линолеум и избегая моего взгляда. «Я сейчас вернусь», — хриплю я, инстинктивно вставая со своего места и следуя за Паркером к столу с закусками, где он бесцельно крутит маленькую карусель с выбором кофе.

«Это не помогло», — говорю я резко, но мягким тоном.

«Нет?» Паркер одним пальцем перебирает разные вкусы, не обращая внимания на меня. «Я не согласен».

«Это было жестоко».

Наконец он смотрит на меня. «Жестоко или честно?»

Этот вопрос заставляет меня задуматься.

Может, он прав. Может быть, некоторым людям нужна такая честность, которая бьет вас в живот и заставляет затаить дыхание. Такая, которая вызывает ярость. Даже оскорбляет.

Пока вы не отбросите свое эго и не начнете действительно слушать.

Я кусаю губу, скрещиваю руки на груди, наши взгляды встречаются еще на мгновение, прежде чем он отводит взгляд и выбирает вкус кофе. «Я думала о том, что ты сказал на днях. О улыбке».

Паркер колеблется, затем открывает крышку кофемашины Keurig. «Да? Уверена, ты думал о том, как я была права».

Я почти уверена, что в его голосе прозвучала нотка легкомыслия. Что-то вроде… игривости. Но сама эта мысль кажется абсурдной, поэтому я убеждаю себя, что это было лишь мое желание. «На самом деле, наоборот. Я придумывала тысячу разных причин, чтобы опровергнуть твою теорию».

«Тысячу», — легкомысленно говорит он. «Я подожду».

«Но мне нужна только одна».

Паркер уделяет мне лишь половину своего внимания, лишь косой взгляд, но я знаю, что он весь во внимании. Он наклоняется вперед, опираясь на ладони, и ждет, пока нальется кофе.

Ждет моего объяснения.

«Ты заметил это», — наконец говорю я.

Плечи Паркера напрягаются, он на мгновение склоняет голову, сжимая челюсти, а затем снова поднимает взгляд на меня. Теперь я имею все его внимание. «Что это значит?»