Неправильное сердце

—5—

Паркер

Подошва моей туфли стучит по линолеуму в такт шариковой ручке мисс Кэтрин.

Мисс Кэтрин.

Как будто мы, блядь, детсадовцы, собравшиеся вокруг коврика, чтобы послушать увлекательное чтение «Спокойной ночи, луна».

Хотелось бы сказать «спокойной ночи».

Спокойной ночи, комната. Спокойной ночи, старушка, пахнущая нафталином.

К сожалению, я застрял здесь, потому что единственный человек в мире, который мне небезразличен, хочет, чтобы я поправился.

Да. Поправился.

Как будто у меня есть болезнь, которую я могу вылечить за несколько месяцев, посещая занятия кумбая с веселой компанией идиотов. Занятия, которые пропитаны чепухой и ложью, аккуратно упакованные в огромную коробку с дерьмом, перевязанную блестящей лентой.

Как будто я вдруг начну достаточно заботиться, чтобы... заботиться.

Старая ведьма моргает, улыбаясь тонкой улыбкой, нарисованной сливовым карандашом. Ее ручка продолжает стучать по кожаному дневнику, заставляя меня напрягать ноги, чтобы заглушить этот звук.

Стук, стук, стук.

Это раздражает меня. Моя челюсть напрягается, зубы скрежещут, пока эмаль почти не откалывается. Глаза сужаются, сосредоточенные и острые как бритва, я почти не слышу, как мое имя проникает в воздух, наполненный ароматом ванили.

Ванили и жимолости, если быть точным. Я увидел пустую упаковку восковых свечей в мусорном ведре, когда брал чашку протухшего, дерьмового кофе, и не смог не усмехнуться.

Аромат создан, чтобы успокаивать. Мягкий и сладкий.

Женственный.

Чушь. Ассоциация столь же смешна, сколь и раздражает.

«Мистер Денисон».

Моего хмурого взгляда достаточно, чтобы полная женщина закачалась на стуле. Помимо угрозы в моих глазах, пронзающих слои тонального крема, застывшего между ее морщинами, мое лицо остается бесстрастным.

Отсутствие реакции, похоже, еще больше сбивает ее с толку. «Мистер Денисон», — повторяет она, прочищая горло, что напоминает чистый ужас. «Почему бы вам не начать сегодня?»

Я стараюсь сохранять каменное и стоическое выражение лица, но моя левая бровь автоматически поднимается.

Мятежный сукин сын.

«Я могу начать, мисс Кэтрин».

Робкий голос какой-то эмо-девчонки рядом со мной забирает мою реплику. Ее волосы черные, как беззвездное небо в полночь. Как мои. Только у меня нет смешных фиолетовых прядей и дурацкой повязки на голове.

Эмо-девчонка чешет тыльную сторону ладони, костяшки пальцев красные и огрубевшие, крошечные капельки крови усеивают меловую кожу вокруг костей. Она еще и ногой стучит.

Стук, стук, стук.

«Мой хомячок, Мускатный орех».

Ее слова произносятся так тихо, что я не могу удержаться от насмешливого фырканья. Я чувствую на себе взгляд дюжины испуганных глаз, когда прислоняюсь к спинке сиденья, скрестив руки.

До меня доносится вздох. «Паркер».

Меня ругает эта мегера.

В начале этих вызывающих тошноту собраний мы должны обойти комнату и перечислить все, что для нас важно. Это называется «отправная точка».

Это причина. Причина, чтобы прожить еще один день.

Отправные точки должны быть небольшими, даже тривиальными.

Запах свежескошенной травы, дополнительный сироп на наших блинах, первый глоток кофе по утрам. Наша любимая песня.

Вещи, по которым мы будем скучать, если решим прыгнуть с того здания или засунуть пистолет себе в горло.

Но чертов хомяк? Хомяки живут три года и едят своих детенышей.

Эта девчонка обречена.

Увидимся на той стороне, эмо-девочка.

«Она хорошая подруга», — продолжает черноволосая беспризорница с ушами, растянутыми до пугающего размера и украшенными серебряными черепами. «Она делает меня счастливой».

Стрекоза снова обращает свое внимание на мою правую сторону, ее сжатые черты лица расслабляются, когда она отвечает эмо-девочке. «Это замечательно, Амелия. Животные и домашние питомцы — отличные отправные точки».

Я закатываю глаза.

Но меня прерывает открытие двойных дверей, за которыми появляется растрепанная женщина, чей ремень без пряжки зацепился за дверную ручку, из-за чего ее дернуло назад, сумочка упала, и по всему полу разлетелись помада, монеты и тампоны, а ее латте из Starbucks выскользнул из рук, когда она пыталась поймать упавшую сумочку.

Эта сцена была бы забавной, если бы мне было не пофиг.

Ноги стульев скрипят по плитке, когда участники поднимаются и бросаются на помощь неуклюжей незнакомке. Я остаюсь сидеть, скучая, но в основном раздраженный тем, что еще не придумал, как ускорить время.

Я проклинаю свою ужасную сестру, ожидая, пока хаос уляжется. Технически она моя приемная сестра, но я никогда не придавал большого значения титулам и уж точно не придавал большого значения кровным узам.

Бри — аномалия. Женщина. Но с ней все по-другому — я никогда не обращал внимания на ее пол. Я вижу только ее сердце.

Я поднимаю подбородок, когда улавливаю запах чего-то девичьего и цитрусового. Что-то похожее на солнечный свет. Новая девушка спотыкается, проходя мимо меня, с розовыми щечками и волосами, такими светлыми, что напоминают хлопковые поля. Она осторожно обходит мои вытянутые ноги, чтобы найти место напротив эмо-девушки, а затем скользит назад, как будто надеется, что земля провалится под ней.

Похоже, у нас есть одна общая черта.

Мисс Кэтрин устраивается в своем кресле, остальные участники цирка успокаиваются, и мы возобновляем круг. «Давайте поприветствуем нашу новую выжившую», — говорит она, сжимая дневник в костлявых пальцах. «Это мисс Марч».

«Мелоди», — поправляет женщина, слегка дрожащим голосом. «Просто Мелоди».

Мелоди.

Да, точно — мелодией она не является.

Она — шум, диссонанс.

Горькая нота.

Все они такие.

Все приветствуют ее теплым «привет», кроме меня, и, по-видимому, мое молчание звучит громче всего, потому что она поворачивается ко мне, увидев меня впервые.

У нее большие зеленые глаза и бледная кожа. Изумруд и слоновая кость. Она миниатюрна и стройная, летнее платье свободно облегает ее скромные формы, а на запястье красуется повязка, как мрачный акцент. Мой взгляд перемещается с повязки на ее костлявую ключицу, а затем снова поднимается вверх.

У нее такое лицо.

Как будто когда-то она была счастлива.

Я отстраняюсь с грубым вздохом, наклоняю голову к спинке сиденья, закрываю глаза и отключаюсь от этого неловкого зрелища. Бри хочет как лучше, я знаю это, но я здесь только потому, что она попросила меня прийти. Я знаю, что эти встречи ни к чему не приведут — я уверен, что выйду отсюда точно таким же человеком, каким был, когда вошел.

Но она попросила меня.

Она умоляла и просила со слезами, стекающими по ее веснушчатым скулам: «Пожалуйста, Паркер. Если не ради себя, то сделай это для меня. Я не могу тебя потерять».

И я согласился.

Я сделаю все, о чем она меня попросит, потому что она единственный человек, который всегда меня поддерживал. Она была единственной, кому я был небезразличен, кто вытащил меня из этой черной дыры, и ничто в мире не может компенсировать один маленький акт сострадания посреди жестокости.

Начальные точки превратились теперь в душещипательные истории, и я с обрывистым вздохом слушаю, как Роберт начинает бродить о своем дерьмовом дне в автосалоне, о том, как клиент собирался купить машину, но не купил, и теперь он чувствует себя бесполезным.

Иди поиграй в пробках, Роберт.

Как раз когда я думаю, что хуже уже не может быть, женщина справа от него начинает рассказывать свою собственную историю о несчастьях.