Страница 18 из 45
Я согласилась с Надей. Мерзкий запах, источаемый потными телами и расположенным в углу туалетом, запах табачного дыма, от которого режет глаза. Я слушала разговоры о том, кто сколько украл и что с кем приключилось. Со мной начала общаться знаменитость. Она была жутко расстроена и пребывала в гневе, проклинала американскую прессу, журналистов и правительство. Одна сокамерница потом рассказала мне, что Головастик умерла.
Я запомнила такие слова: «Если ты вяжешь носки и получаешь от этого кайф, если ты готова делать это каждый день без остановки при условии, что за это не заплатят ни копейки, значит, это дело твоей жизни. А если такого занятия нет, значит, ты продалась». Я вспомнила свое прошлое и поняла, как сильно я продалась. Продалась с потрохами. Я хотела себя наказать, несмотря на то, что я уже была наказана судьбой. Но в то же время мне было жалко себя. Я женщина, которая спит с мужчинами за деньги? Или все та же маленькая девочка Алина, которой не хватало материнского тепла, которая не то чтобы спать с парнями – общаться с людьми не умела и жила в постоянных страхах. У меня не было ничего: ни пушистых плюшевых медвежат, ни нарядных кукол, ни платьев и бантиков, ни курсов по плетению из бисера или по лепке из глины, ни занятий танцами, ни красок и альбомов для рисования, ни подписки на веселые цветастые журналы. Ничего этого не было, а у одноклассниц было. Абсолютно ничего! А так хотелось! И кто, если не я, взрослая Алина, даст самой себе все это? Я все получила сама. Я получила дорогую технику, наряды, украшения, поездки и разного рода развлечения. И четыре года лишения свободы в подарок.
Помню, как нас везли этапом. Никто не знал, куда именно нас собираются вести, все плакали, кроме меня. Когда я узнала, что еду в Можайск, я отнеслась к этому спокойно. Эта поездка была не путешествием в Европу, не путевкой в жаркие страны, оплаченная клиентами. Это Можайск. Такого в моей жизни никогда не было и, я надеюсь, не повторится. Меня везли в Можайскую женскую колонию, ИК-5, в Московскую область. Внутри я сжималась, словно пружина, готовясь к прыжку в никуда. С собой было два тяжелых баула, которые никто не помогал нести. Мы вдесятером ехали в сборке. Хотелось есть, пить и в туалет, но конвойные нас никуда не выводили. Говорили: «Потерпите, осталось всего два часа». Но два часа длились невероятно долго. Вместо обещанных двух мы провели в поезде четыре с половиной часа. Тратили время на остановки. Беспредела от конвойных не было. Они, как и другой персонал, обслуживающий места лишения свободы, иногда вымещают злобу на заключенных и относятся к ним по-скотски, но некоторые из них честно выполняют свою работу. Нам попались порядочные.
Впервые зайдя в камеру, я увидела большой круглый стол. Меня встретила смотрящая по хате. Первое, о чем меня просили: «Ты сосала? В рот брала?» Я призналась, что сосала. Мне дали зубную щетку и зубную пасту и направили в туалет. После туалета меня спросили, с чем пришла, по какой статье. За мной сначала наблюдали. Изучали, какая я: склочная ли, конфликтная, как общаюсь с другими людьми. А я старалась как можно больше времени проводить со смотрящей. Соглашаться со всеми ее словами, всячески поддерживать, не говорить лишнего. Я просыпалась утром, всегда стирала свою одежду, выглядела аккуратно и прилежно, молчала.
Если ты в колонии держишься молодцом, постигнет наилучшая участь. «Хорошо сидеть» – значит не вступать в конфликт с администрацией, поддерживать нормальные отношения с зечками. Они – особый контингент. Большинство из них с поломанной психикой, со своими расстройствами и травмами. Целенаправленно наезжают и провоцируют. Культ чая в пакетиках и сигарет здесь был, как и во всех тюрьмах. Сигареты – нужная вещь даже для тех, кто не курит. Я не курила. Но пачка сигарет пригодится для того, чтобы договориться между собой о чем-либо. Например, мне выдали костюм пятьдесят третьего размера, а у меня сорок второй. Одна женщина предложила ушить мой костюм под нужный размер взамен на две пачки сигарет.
В тюрьме не работают те законы общения, к которым мы привыкли на свободе. Если человека мать учила быть честным и никогда не лгать, в колонии придется туго. Здесь мастерству лжи приходится учиться. Лгать надо так, чтобы никто не догадался о лжи. Говорить нужно всем одно и то же: если соврал одному человеку, ври также и всем остальным. Если считаете, что ваша тайная информация никуда не проникнет, ошибаетесь. Здесь даже стены имеют уши. Ничто не остается незамеченным, даже шрам у тебя на лбу. Говорят, что за образ жизни спроса нет. Заключенным все равно, что кто-либо делал на воле: был ли националистом, панком, неформалом, проституткой. Спрос только за поступки. Если ты кого-то жестко подставил, то должен отвечать. Но все же я держала в секрете тот факт, что занималась сексом за деньги на воле. Мало ли что. Все непредсказуемо. Запрещено материться, обсуждать сексуальную жизнь. Не следует искать логики в поступках заключенных. Здесь многое абсурдно, нелогично.
Вместе с правом на свободу в тюрьме человека лишают остальных прав – права на здравоохранение и медицинское обслуживание, право образования, на питание, на высказывание собственного мнения. Одна моя сокамерница рассказывала, что в ее детстве была такая игра, «съедобное-несъедобное». Кидаешь любому игроку мячик и называешь любой предмет, к примеру «муха». Если слово обозначало что-то съедобное, мяч следует поймать. А если нет – наоборот, оттолкнуть. Тюремное меню – это точно «несъедобное». Суп больше похож на субстанцию жира и кусочками соевого мяса, да такого, которое добавляют в корм для собак и кошек. Рыба – вообще молчу. Ощущение, что ее не готовили, даже не разделывали, а просто закинули в бочку и разрубили топором. Спасали только передачки. Медицина здесь такого же качества. Одна женщина поскользнулась и повредила спину, ей только мазали кожу зеленкой. Что касается стоматологии, больные зубы заключенным удаляют, а не лечат. Однако для ВИЧ-инфицированных и наркоманов это отличный вариант, на свободе никто бы не взялся за их здоровье. Потому и говорят, что тюрьма продлевает жизнь.
Особенного физического давления в колонии нет. Никто никого не опускает, как это принято в мужских колониях. В мужских колониях есть «петухи» – низшая каста активных гомосексуалистов. У нас есть чуханки – женщины, которые не следят за собой, не убираются, плохо выглядят. Бывают, конечно, драки и выяснения отношений, как же без них. В основном по причине воровства. В драки можно и не встревать, если быть тихим, исполнять обещания, не обманывать своих сокамерников. Если сиделица накосячила, ее не пустят обедать за общий стол, с ней не будут пить чефир. Лица на зоне грустные и угрюмые, а напряжение в основном моральное. Бывает, пройдет мимо тебя женщина, насквозь пропитанная гневом. На ее лицо даже смотреть страшно: мимика никогда не менялась, словно это была маска. Когда смотришь в глаза этим людям, по позвоночнику проходит морозный заряд. Интуитивно понимаешь, кого надо обходить стороной. Спины почти у всех сгорблены вопросительным знаком, головы наклонены вперед. Психосоматика, наверняка.
Нужно все время быть начеку. Контролировать себя и свои эмоции, не доверять никому. О тебе говорят все, что думают, могут подвести, чтобы проверить реакцию, подложить запрещенку – цветную одежду и духи. Это на воле к такому нормально относятся, здесь же это карается администрацией. Женской половине населения свойственно украшать себя, хочется делать это даже в местах лишения свободы. Здесь это разрешено только смотрящей и тем, кто давно сидит и пользуется уважением у администрации. Им можно надевать цветную одежду, за исключением красной. Во всех тюрьмах красный цвет ассоциируется с противодействиями внутреннему распорядку. Выглядят все одинаково: темно-зеленое пальто, платок, юбка, брюки на зимний сезон.