Страница 19 из 45
Мамок в колонии было немало. У нас в камере было три. На территории Можайской колонии действует дом ребенка. Он напоминает обычный детский садик. Существует это место для того, чтобы матери могли видеться со своими новорожденными детьми, но комнаты совместного проживания все равно пустуют. Приходилось писать требования. Как я уже говорила, с медициной и питанием в тюрьме все плохо, так что некоторые дети недополучали важных для развития иммунитета витаминов и умирали от заболеваний. Их безжалостно закалывали антибиотиками сильного действия, так как других лекарств в колонии не предусмотрено. Больного ребенка не изолируют от группы, а оставляют заражать остальных. По словам местных работников, не было ни одного здорового ребенка, но и не было ни одного ребенка с ВИЧ. Последний факт – это заслуга местных работников, они успевали вовремя помочь беременным женщинам с ВИЧ. Условия достаточно неплохие, я считаю. Когда к администрации лезли с возражением, зачем так относиться к детям, они отвечали: «Это дети зечек. Какое отношение к ним, такое же к их детям. О чем вы думали, совершая преступления беременными?» Как мне повезло, что я в тот момент не забеременела, и ко мне это не относилось. Сочувствую нашим мамкам.
Утро начиналось с зарядки и завтрака, после чего нас распределяли на работу. Из работы здесь пекарня и швейное производство. Можно устроиться няней в дом ребенка. Платят за это около десяти тысяч рублей. Зарплаты разные, но «пятнашка» – наилучший вариант заработка при тюрьме. Все деньги не отдают на руки. Половину заработанной суммы ты можешь потратить только во внутреннем магазине, половина приходит на счет. Часть денег я отсылала маме. Мама знала, где я нахожусь, и иногда приезжала из Сочи и привозила передачи. Узнав об этом, она, конечно, плакала несколько дней. Но я успокоила мать и заверила, что со мной все в порядке.
Храм регулярно посещают те, кто намерен получить условно-досрочное освобождение. С этой целью заключенные занимаются и другим творчеством: рисуют плакаты, сочиняют песни, участвуют в мероприятиях, напоминающих утренники. С утра на стенде вывешивают объявление о предстоящей службе в храме. Все объявления написаны от руки, без принтера успешно обходятся. Снизу красовалась надпись «Просьба перед службой не кушать». В колониях говорят именно «кушать», так принято.
При храме работала воскресная школа. До знакомства с храмом при колонии я никогда не задумывалась о религии. Многое предстояло осмыслить, и религию тоже. У меня возник интерес к церковному хору. Мне рассказали, что для того, чтобы попасть в церковный хор, нужно обратиться к настоятелю. Мне сообщили, что зовут его Николай, и назвали дни, по которым он служит. Настоятель – это главный человек в церкви, так называемый начальник, без которого ни один вопрос не решается. Я подошла к Николаю и объяснила ситуацию.
– Музыкальное образование у вас есть? – спросил настоятель.
– Нет, – ответила я.
– На клиросе петь умеете? – спросил он.
Я повторила «Нет». На тот момент я вообще не знала, что значит петь на клиросе. Это такое пение, которое подражает голосу ангелов, ангельскому лику. Для верующих овладеть этой сложной техникой пения означает приблизиться к Богу. А у меня, в свою очередь, возник небывалый интерес к искусству и культуре. Искреннее, а не из-за желания получить условно-досрочное освобождение, как это было у большинства. Меня записали в школу хора, и я начала туда ходить. Работала в хоре я, разумеется, бесплатно.
Мне понравилась и библиотека, о которой знали лишь единицы. Контингент здесь неграмотный. Пишут с ошибками, неправильно произносят слова, делают ошибки в ударениях. Попадались и такие, чей навык чтения в двадцать лет ничем не отличается от навыков выпускника начальной школы. На территории колонии есть школа, уровень в которой напоминает подготовку пятиклассников. Зная безграмотность и отсутствие интереса к образованию у заключенных, работают в школе на «отвяжись». Узницы колонии предпочитают бульварную литературу, российские детективы. Для меня они слишком обыденные. Не понимаю, для чего мне читать о бытовухе, если ее в моей жизни и так больше, чем нужно. Русская классика пришлась мне по вкусу. В школе уроки литературы я проходила мимо, здесь же впервые осмыслила русскую классику. Я даже сделала сравнение своего старого образа жизни с книжными реалиями.
Существуют стратегия выживания и стратегия развития. Первую стратегию хорошо иллюстрирует произведение Виктора Астафьева «Царь-рыба». Главный герой, Игнатьич, был успешный рыбак, у него получалось ловить рыбу быстро и в большом количестве. Но он занимался браконьерством. Он осознавал, что его действие приносит вред, но не мог остановиться из-за своей жадности. Наказала его сама природа, а не рыбнадзор. Такова стратегия выживания – человек ради чувства безопасности и экономической выгоды готов на все, даже рисковать жизнью.
Стратегия развития показана в лице лорда Генри из книги «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда. Он ведет гедонистический образ жизни, его не беспокоят жизненные неурядицы. Знай себе ходит на званые обеды, созерцает искусство, проводит вечера за спектаклями и оперой. Генри Уоттон жил так, как считал нужным. Ни под кого не подстраивался, наоборот, наставлял и вел за собой главного персонажа – Дориана.
Я неспроста пересказала сюжет произведений. Жизнь лорда Генри – это то, к чему я с таким рвением шла, а судьба Игнатьича – то, что меня постигло.