Ставка на вылет

— Каковы шансы, что операция состоится? Ваш прогноз?

— Инга Аркадьевна, — произнес Куликов, выдержав небольшую паузу, — я не имею морального права вас обнадеживать в данной ситуации. Поймите меня правильно. Дайте мне три дня для оценки эффективности терапии.

— Держите меня в курсе, пожалуйста.

— Конечно.

После разговора с Андреем Владимировичем одним глотком допила остатки остывшего кофе и, взглянув на часы, поспешила в душ.

Черное кожаное платье с длинным рукавом и молнией на спине, ботфорты на плоской подошве и черное пальто, волосы в высокий хвост. Взглянув на себя в зеркало, ухмыльнулась, блэк-стайл Колесникова, судя по всему, передался и мне, зато сегодня не буду выбиваться из коллектива.

В кабинете ресторана уже сидели Юрий и Алексей. Один с ноутом на коленях и документами, разбросанными по журнальному столу, второй с кем-то разговаривал по телефону и судя по напряженному лицу и хлестким фразам, разговор был не из приятных.

— Доброе утро, Инга Аркадьевна, — поприветствовал Юрий, на мгновение, оторвав взгляд от монитора. Алексей, повернувшись, кивнул, продолжая разговор.

Работа с первых минут закипела, разбирала документы, вникала в текущие дела, оценивала, просчитывала, выводила лучший план действий, набрасывала, как и где лучше прикрыть зад. Три раза гоняла курьера к Колесникову, который уже несколько раз менял свое местоположение, судя по телефонным разговорам всадника. Короткий перерыв на обед и снова за работу. Я погружалась с головой во все, что мне предоставляли, это спасало, не давало свалиться в болото с переживаниями и собственную беспомощность. А еще я тихо надеялась, что Кирилл Константинович лично сегодня не явится пред моими очами, ибо после вчерашнего я еще не готова была к его визиту.

После обеда Юрий, получив очередное распоряжение, удалился, всадник остался в кабинете, видимо, теперь по распоряжению руководства он исполнял роль моей няньки. К восьми часам, когда я уже совершенно расслабилась, успокоилась и уверилась в том, что Колесников не почтит меня своим присутствием, дверь в кабинет распахнулась.

Кивнув Алексею на дверь, вслед бросил просьбу принести кофе и опустился в кресло напротив занимаемого мной стола.

— Мне понравились твои мысли и предложения, — ни «здравствуй», ни «добрый вечер», хоть не рычит и на том спасибо.

— Я рада, — ответила ровно, смотря в его темные глаза и изо всех сил, стараясь не отводить взгляд в сторону, хотя очень хотелось. Отправив документы в печать, поднялась, подошла к принтеру, надеясь на короткую передышку, но тут же ощутила его взгляд на своем теле. Взгляд моментально путающий мои мысли и запускающий ненужные реакции. Это плохо, это совершенно мне сейчас было не нужно, но это происходило, и я ничего сделать с этим не могла. Взяв бумаги, вернулась к столу.

— Едешь со мной, — прозвучало неожиданно. Мое молчание и удивленно приподнятая бровь. Он, поведя уголком губ, дополнил, — встреча с друзьями, — заставляя вторую мою бровь приподняться в удивлении. — Где-то же мне нужно спрятать некоторые активы. — И снова это пояснение как для идиотки. Рядом с этим мужиком я начинаю тупить, еще чуть-чуть, и он решит, что ошибся и я круглая ничего не соображающая дура, которая притворяется умной.

Глава 10

Когда я искала встречи с Колесниковым, я была готова на все, в том числе стать его подстилкой и лизать подошвы его ботинок по приказу, я готова была пройти через все, отключив эмоции, чувства, эмпатичность. Я готова была стать человеком функцией. Но садясь сейчас в его автомобиль, я отчетливо поняла, что план мой — говно. Он мне нравится. Этот жуткий мужик мне нравится и проблема в том, что с каждым днем все больше.

Несколько минут назад он подал мне пальто, чуть дольше необходимого задерживаясь возле меня, не шагнул к двери. Взгляды в отражении зеркала встретились, рассыпаясь огнем по венам, расходясь будто кругами по нутру. Тень намека на улыбку по его губам вызвавшая во мне смятение и услужливо распахнутая дверь, дабы пропустить меня вперед. Этикет же, мать его. Я никогда не была сильна в отношениях с сильным полом, а этот непонятный мужик и вовсе сбивает меня с толку. Во мне начинал петь страх — потеряться в этом, нырнуть как в омут и пропасть уже навсегда, ибо Колесников — это не Сомов, мой бывший, был с дерьмецом, конечно, но уйти я от него смогла, выбралась из эмоциональной зависимости, пережила, переболела, встала, отряхнулась и начала свою жизнь с нуля, заново. Но еще один раз я подобное не переживу тем более с Колесниковым. Он для меня непонятный, пугающий, затягивающий и излишне бьющий по моим рецепторам. Инстинкт самосохранения вопил «нельзя» и я была согласна полностью с ним, нельзя не при каких обстоятельствах. Если жить еще хочешь.

Степан подал машину к крыльцу ресторана. И снова мое удивление, потому что Колесников сам сел за руль. И вот сейчас мы вдвоем едем хрен знает куда, а меня трясет как зеленую девчонку на первом свидании от переизбытка эмоций. Достала сигарету, едва не уронила, пальцы дрогнули. Приоткрыв окно, закурила.

— Потише, а то планета ходуном ходит, — внезапно произнес Колесников, поведя уголком губ в намеке на улыбку.

— Что? — не сразу поняла, к чему это было сказано.

— Дрожишь вся. Где твое привычное хладнокровие?

— Рядом с вами оно испаряется, как оказалось, — произнесла, отворачиваясь к окну, делая затяжку и замечая краем глаза как улыбка на губах Колесникова проступила отчетливей.

— «Рядом с тобой» — поправил меня. Я ждала от него что-то по типу: «Это скоро пройдет» или издевательское «Усугубить?», но никак не:

— Обсудим твое волнение после.

— Не стоит. Это всего лишь реакция на произошедшее на вечеринке Елисеева, обычная эмоциональная привязка на базе сексуального удовлетворения. Максимум пару недель и все сойдет на нет. Это не стоит нашего внимания. Лучше скажи мне, как так произошло, что все дела до сентября прошлого года в состоянии «идеально», а после, будто тот, кто управляет этой лодкой, подсел на лютую кислоту? — мне было непривычно обращаться к нему на «ты», слова будто застревали в горле.

— Ты отчасти права, — усмехнулся, но у меня смотревшей на него снова случился рассинхрон, легкая улыбка на его губах, и тьма, заклубившаяся в глазах, противоречили друг другу, множа в моем сознании диссонанс.

— Я помню, ты говорил, что делегировал дела своему брату на какое-то время, но блин, даже если бы отдал все в руки вчерашнего студента абсолютно без опыта, ситуация была бы в разы лучше.

— Это с учетом того, что студент не окажется конченым торчком с амбициями Наполеона, — фраза прозвучала ровно, как нечто обыденное, абсолютно никак не выделена эмоционально, но мысли мои моментально застопорились, зависая на этих словах, вызывая внутреннее онемение.

— Он…

— Да. Поздно заметил. Когда человеку переваливает за двадцатку, уже перестаешь думать о таких вещах, снимаешь удавку контроля, надеясь, что мозги уже созрели, не подросток уже знает о том, что можно, что нельзя, что рамки есть. Я ошибся.

В двух последних словах казалось зашито слишком много вины и боли, это было не явно, но отчетливой тенью повисло в воздухе, ощущалось кожей.

— Родители тоже не заметили?

— Отец умер, когда мне было пятнадцать, мать погибла пять лет назад. Автоавария.

— Прости. Не знала. Информации в сети по твоей семье нет никакой.

— Подтер.

Одно слово, но сказанное, так что задавать вопросы расхотелось. Семья — это слабость и он ожидаемо, прикрывал слабые места. Потому что понимал, как понимала и я, что стоит только дать повод, проявить слабость, открыть уязвимые места тебя загрызут. Я тоже всегда закрывалась, оберегала, но к Колесникову пришла, выложив все карты на стол, ибо это был единственный вариант. Последняя моя ставка, ставка на искренность. Ставка на вылет. Подача, после которой либо ты все еще в игре, либо выкинут на обочину.